Ты лети, мой голосок.
В частушках нашли отклик успехи Советского Союза в космонавтике. В них славились герои космонавты и народ, взрастивший их. Восхищение мужеством первых покорителей космоса и уверенность в возможностях нашей науки породили целую серию частушек, которые надо было уметь не только спеть, но и прежде всего найти, открыть.
Как-то в разговоре с Юрием Гагариным я пошутила, вспомнив мордасовскую строку: «Полететь бы поискать туфли межпланетные…» «А что,- улыбнулся он,- давай махнем в Воронеж, гармонь возьму. Вот концерт будет – Мордасова, Зыкина и… Гагарин!»
Но поездка, к сожалению, не состоялась. Только двадцать лет спустя я оказалась с мужем в гостях у певицы, в доме, находящемся в центре Воронежа – на площади имени В. И. Ленина.
Скромно обставленная квартира, минимум удобств. На стенах – портреты с автографами маршала Жукова, космонавта Феоктистова, певца Козловского, других выдающихся личностей.
Супруг Мордасовой заслуженный артист РСФСР И. Рудеико многое сделал для раскрытия ее дарования. Его сборники песен, как результат многолетнего труда и содружества, вышедшие в разных издательствах, никогда не залеживались на полках книжных магазинов, а иные, как, например, «Гармонь моя, гармоиичики», становились библиографической редкостью.
– Когда за него замуж выходила,- рассказывает певица, ставя на стол свое любимое угощение – квашеную капусту с медом,- не думала, что тексты частушек и песен, оставленные мне в приданое мамой, найдут в его лице превосходного интерпретатора. Он любит говорить: «Были бы-слова, а мелодия найдется». Так вот уже сорок лет мы вместе собираем частушки, вместе пишем их, вместе «реставрируем» старые песпи. Музыкант он очень хороший. Без него и меня бы не было. Иногда, правда, я от него убегала к другим музыкантам.
– Как?
– Да так. Не могу сиднем сидеть, и все тут. Мне надо все скорее из себя «высыпать»… А он не любит спешить – пока-а-а раскачается… Из-за этого мы иногда ссоримся. И все же его музыка с моей душой сливается.
Пока шел разговор, Мордасова показывала мне прямо-таки коллекцию нарядов. Чего только в ней не было! Знаменитые русские сарафаны, широкие и длинные, до пола юбки, кофты, расшитые многоцветными узорами, как бы сотканные из лент, тесьмы, шелка с люрексом и даже из обычных мастерски подобранных пуговиц.
– Люблю наряжаться и люблю все красивое! На гастроли за мной целый сундук ездит. Папевы, кокошники, бусы разные, монисто… Обожаю русскую национальную одежду. В ней чувствуешь себя легко, летуче. Под каждый номер – свой костюм. Играю «Барыню-рассыпуху» – выхожу в яркой напеве, играю «Гармонь мою, гармоиичики» – в расшитом сарафане. А вот недавно ломала голову: как одеться под «Небылицы»? Текст водь очень смешной – панева для него как-то строга, сарафан – прост. И аппликация не подходит, и бархат… Должно быть что-то очень чудное. Увидела на базаре штапельные платки – расцветка под старинный ситец, кувшинчики, лютики зеленые. Сделала плиссе, оборки, кружева, надела «под матрешку» платок, вышитый фартук. А кофту сшила из тканых полотенец – какие попались, ой, красота получилась!
Люблю шить костюмы сама, делаю это быстро, а вот цвета подбираю медленно, и так и эдак прикидываю, чтобы красиво и радостно было. Езжу по селам, смотрю и украшения. Много интересных монист приобрела в воронежском селе Гвазде, там когда-то Петр Первый «гвоздил» корабли. Есть монисты просто удивительные, в единственном экземпляре, редкой ручной работы. Во Франции за кулисы пришли какие-то фирмачи, просили продать хоть одно украшение, одну монисту. Думаю, нет, голубчики, не могу отдать такую российскую красоту, пе продается русское уменье… Мастера-профессионалы также шьют мне костюмы, и я каждым дорожу, берегу его, стараюсь, чтобы не залеживался…
…Чай вскипел. Сели за стол. Иван Михайлович стал нарезать хлеб.
– Много не режь,- предупредила Мордасова,- чтобы не черствел. У нас как-то привыкли с хлебом обращаться не по-хозяйски, чересчур вольно. А?
– Пожалуй, есть такое,- согласилась я.
– Что и говорить, сплошь да рядом убирают со стола и выбрасывают куски хлеба. И нередко делают это с таким шиком, что невольно закрадывается мысль: не стало ли у нас признаком хорошего тона демонстрировать свое пренебрежение к хлебу? То выходят на тротуар с целым тазом хлебного крошева и подкармливают им голубей, то кто-то из детворы пинает кем-то выброшенную сухую булку, как «мяч».
Недавно, перебирая сборники своих песен и архивы, я не без удивления обнаружила, что в моем давнем репертуаре было много частушек про трактористов, комбайнеров, шоферов, причастных к выращиванию хлеба, а вот про хлебных транжиров и мотов не спела ни одной. Почему? Да просто потому, что таких тогда и не водилось. Люди ценили хлеб, бережно расходовали его, дорожили им, видели в нем источник своего благополучия и счастья. Я не могу даже представить себе выражение лица отца или матери, доведись им повидать нерачительное обращение с хлебом, подобное нынешнему. Для них это была святыня. И недаром отец не доверял резать хлеб никому. Мать подавала на стол борщ, кашу, кисель, но почетное право разделить хлеб между всеми принадлежало ему, главе семьи.
– Времена меняются…
– Я вовсе не за возврат к суровым испытаниям, которые прошел наш народ. Но не могу взять в толк, почему понятия «современный человек» и «уважение к традициям» должны противоречить друг другу? А сейчас и вовсе хлеб – проблема экономическая. И о ее значении следует судить не по той цене, которую мы платим за него в магазине, а по тем усилиям, какие требуются от хлеборобов, чтобы его вырастить. Может быть, вы подумаете, что я захотела морализировать? Нисколько! Просто душа не может мириться с фактами барского презрения к хлебу. Да к тому же это чревато презрением и к другим ценностям человеческого бытия. Ну что же это я все о хлебе да о хлебе… Давайте о чем-нибудь другом поговорим.
Голос Мордасовой, негромкий, мягкий, вольный, казалось, заполнил все пространство. И без того розовые щеки, не знавшие никаких кремов, порозовели еще больше.
– Давайте поговорим о песне, музыке.
– Хорошо. Но о чем конкретно? О том, что люди в последнее время потянулись к настоящей музыке? Наш современник устает и от оглушительных ритмов, и от безголосого пения, но, кстати, процесс «разговорного» пения уже заметно приостановился. И это хорошо. Хорошо и другое: современная эстрада вобрала в себя многие народные стили других стран. Можно ли считать это дурным тоном? Разве в Европе, Америке или Азии нет своих достижений, достойных внимания? Разве блюзы, танго, фокстроты, в свое время пришедшие к нам из-за границы, не вошли в наш повседневный музыкальный быт? Никто всерьез не будет отрицать, что за рубежами нашей Родины создано немало таких культурных ценностей, которые стали общечеловеческим достоянием. Другое дело, когда в жертву моде приносится здравый смысл, когда музыка утрачивает высокое содержание, пропагандирует пошлость и нравственное уродство. На Западе нередко подсовывают нам всевозможные суррогаты, в то время как мы демонстрируем там настоящее, подлинное искусство. Песня и музыка хороши тогда, когда отвечают духу времени, настроениям и стремлениям человека.
– Да, конечно. Если песня служит обществу, выражает его передовые идеалы, значит, она сама по себе прогрессивна, всегда найдет адресат и будет способствовать выработке этических норм и эстетического вкуса, необходимых современному человеку.
– С народной песней то же самое. Отрадно, что сейчас она звучит широко. Многие композиторы, поэты, певцы, музыкальные коллективы успешно развивают фольклорные традиции.
Иначе и нельзя: без народной основы не создать что-либо поистине ценное. Недаром говорят: «На хорошую почву зерно хоть возле ноги брось – оно колосом обернется!» Но меня беспокоит другое. Беспокоит чрезмерное насыщение произведений элементами фольклора, что приводит, к стилизации, внешней подделке под народное искусство. Есть, например, ансамбли народной музыки, которые вместо глубокого изучения, постижения самого духа, характера народных мелодий увлекаются натуралистическим подражанием тому, что услышали в селах и деревнях, приукрашивая это вульгаризаторскими эстрадными приемами. Я понимаю доброе стремление возродить старинные напевы. Но когда на свет божий вытаскивают произведения невысокого художественного уровня, «надрывные», «страстные» песий забытого мещанского мирка, которые выдаются за народные, мне становится не по себе. II сама манера исполнения их далека от народной. Песня народная не терпит ни излишней сухостп, «пресности», ни чрезмерной чувствительности, разухабистости. В ней все должно быть подобрано, сдержано, все «внутри», в душе.
