— Прекрасна. Но вся — земная.
Так я подумал.
Дверь, где-то в углу и далеко, тихо отворилась: и когда я повернул-
ся, я увидел небольшого, некрасивого старичка в сером халате, — близ-
ком к арестантскому, больничному или мужицкому, — который шел через
комнату. В глазах нет решимости, во всей фигуре скорее что-то стес-
ненное, робкое или застенчивое. Как Софья Андреевна всею фигурою
говорила: «Я вас обвиняю», «я весь свет обвиняю», так эта новая фигу-
ра будто говорила: «Я обвинен», «я всем светом обвинен; и кроме того, я виноват, и сам знаю это, но, как христианина, прошу вас не говорить
об этом ..» Вошло что-то тихое, будто безвольное, не ломающее. Никак
я не мог сообразить долго, что это — Толстой.
Мы поздоровались. Все было то, «как следует», о чем нечего пи-
сать. Толстой был совсем болен. Это было года три или четыре назад.
После обеда с ним случился длинный обморок. При нем жил доктор —
поляк без Польши и польского; по правде, единственный поляк, кото-
рый мне за всю жизнь понравился. Он меня принял за «толстовца, при-
ехавшего поклониться учителю», и сам был толстовец: но не дальше
края волос, или не дальше того ремингтона, на котором без устали пе-
реписывал его «запрещенные, особенно важные» сочинения. Но при
поездке на прогулку после обеда он мне такое сказал, уже от себя и
свое, что я его до могилы не забуду, как натуру истинно прекрасную и
благодарную, вне всякого толстовца и вне зависимости от Толстого.
Но это прекрасное — вне темы теперешнего моего очерка. Когда
мы вернулись с прогулки, мы и застали Софью Андреевну всю в трево-
ге: сердце временно ослабло у Толстого и он впал в обморочное состо-
яние. Прошли часы; и часов в девять он позвал меня к себе в кабинет.
Здесь я увидел его совсем другим. Сил физических, очевидно, не было: он сидел, глубоко ввалившись в кресло. Но по мере того, как разговор
оживлялся и касался более и более интересных тем, церковной, религи-
озной и семейно-брачной, — он все оживлялся и уже был подобен вул-
505
кану, выбрасывавшему из себя лаву. Возле кресел была палочка, на ко-
торую, вставая, он опирался: шевеля ею больше и больше, он с середи-
ны разговора уже махал ею тем кругообразным махом, как делают юно-
ши на прогулке «от избытка сил». В этот раз он сказал много бесконеч-
но интересного. И только в этот раз я заметил то, откуда, собственно, вырос весь Толстой, и почему он всем нам так безотчетно дорог. Шел
разговор на темы литературные или идейные и прямо не касался русско-
го народа. Но при обсуждении этих тем надо было сослаться на то или
другое мнение, на чужой голос. И приходилось ссылаться (иногда) —
просто на народное воззрение. И вот тут-то я и заметил, вне всякой
темы, побочным образом, — такую безмерную привязанность Толсто-
го к русскому народу, ласковость, нежность, и вместе что-то покоряю-
щее в отношении его, сыновне-послушное, что я не мог не подумать:
— Да! Да вот секрет Толстого. Мы все умничаем над народом, ибо
прошли гимназию и университет; ну, и владеем пером. Толстой один из
нас, может быть один из всей русской литературы, чувствует народ как
великого своего Отца, с этой безграничной к нему покорностью, послу-
шанием, с каким-то потихоньку на него любованием, потому особенно
и нежным, что оно потихоньку и будто кто-то ему это запрещает. Запре-
щает, пожалуй, вся русская литература «интеллигентностью» своею, да
и вся цивилизация, к которой русский народ «не приобщен», и даже, пожалуй, Шекспир, описывающий своих великолепных англичан с кро-
вавыми Ричардами и философствующими Гамлетами. Он именно за
русский народ ткнул в бок и Шекспира: «Как это можно любить другую
Дульцинею, чем какую любит яснополянский мудрец». Сказалось это у
Толстого, при ссылках на народ, через слова о том, «что он видывал» у
народа; слыхивал от мужичка, от монаха, от попа — все от простецов, и
все не разделяя, без чина и звания. Он ценил самую кровь русскую; самый мозг русский, а не то чтобы «в армяке и зипуне». Этого пристра-
стия и исключительности не было. Он любил всего русского человека, во всем его объеме. И любил... как маленький мальчик, которого ведет
за руку, ведет куда-то, в темь, в счастье, в тоску, в бесконечность огром-
ный великан-папаша, с бородой седой до земли, с широченными плеча-
ми, с шагом по версте... А он бежит около него, и любуется, и восхи-
щен; и плачет — плачет внутренними слезами от счастья, что у него
папаша такой чудный и странный, и мудрый, и сильный..
Не знаю, много ли я ошибся. Впечатление ложилось такое.
Розанов В В О писательстве и писателях. М., 1995. С. 299—306.
КОММЕНТАРИИ
Текст Дневников печатается по Полному собранию сочинений
Л. Н. Толстого в 90 томах (Юбилейное издание). М.; Л., 1928—1958. Т. 54
(Дневники 1900—1903 гг.); Т. 55 (Дневники 1904—1906 гг.); Т. 56 (Днев-
ники 1907—1908 гг.); Т. 57 (Дневник 1909 г.); Т. 58 (Дневник 1910 г.). В
комментарии внесены уточнения и дополнения. В тексте максимально со-
хранены особенности дневниковых записей Толстого: его лексика, стилис-
тика и пунктуация; сохранены некоторые старые формы написания отдель-
ных слов (мущина, сумашедший, возжи и т. п) и имен собственных. Со-
кращенные слова даются полностью.
В настоящее издание включено только то, что Толстой пометил сло-
вом «записать» (или «записано» и т. п.). Бытовые записи и размышления
опущены составителем.
Философский дневник, выделенный в настоящем издании из его днев-
ников 1901—1910 гг. в соответствии с волей Толстого, является важным
дополнением к его собраниям мудрости веков — философским сборникам
«Круг чтения» (1905; переиздание с комментариями: М.: Политиздат, 1991/Сост. А. Н. Николюкин), «Путь жизни» (1910; переиздание с коммен-
тариями: М.: Высшая школа, 1993/Сост. А. Н. Николюкин).
Толстой свободно читал на французском, немецком и английском язы-
ках, поэтому многие высказывания иностранных авторов в его дневниках
приводятся на русском языке до появления соответствующих русских пе-
реводов.
1901
6 февраля. «Как океан объемлет шар земной...» — одноименное
стихотворение Ф. И. Тютчева (1830).
8 февраля. ... взял книгу Чичерина. — Чичерин Б. Н. Наука и рели-
гия. 2-е изд. СПб., 1901. Автор прислал книгу Толстому.
5 0 7
19 марта. ...сказано Кольриджем. — Цитируется отрывок из 25-й гла-
вы книги английского поэта С. Т. Колриджа «Религиозные размышле-
ния» (1794). В измененном переводе отрывок включен в «Круг чтения» на
13 декабря.
Вовенарг Люк де Клапье (1715—1747) — французский писатель-мо-
ралист. Цитата взята из его «Введения в познание человеческого разума с
