– Заботливый! - хмыкнул Гведе.

– Какое там! - отмахнулась повариха. — Только рожают девочки, так он выплачивает им солидные деньги и выпроваживает. Мол, восстанавливать себя нужно после родов. Одну женщину, она двойню принесла, вообще на курорт отправил. Якобы, тяжкий удар это по организму.

Мадам Жюли доверительно наклонилась к лицу Барона и страшным шепотом продолжила:

– А только ни разу я не видела, чтоб уходили они со своими отпрысками! В “Тиффоже”, — так дом графа зовут - они оставались! И ни писка, ни плача я не слыхала. Точно вам говорю - людоеды они и кровопийцы. Детишек, небось, того…

– И что, никто не интересовался судьбой этих малышей?

– Майя, горничная, любопытствовала. Она вообще прямая как доска. Взяла и прямо так у графа и спросила: мол, куда младенчиков деваете? А он рассмеялся ей в лицо и сказал, что отвозят их в ясли специальные, где из них воспитывать будут настоящих дворян и офицеров. Даже карточку показывал. Мол, ясельки эти в солнечном Бильбао находятся, а там климат и воды весьма полезные.

– Это очень ценные сведения, достопочтенная госпожа. А вот у меня есть еще информация, будто вы лично, сами видели, как граф кровь в золото превращал. Наверное, сплетни это досужие?

Кухарка замялась:

– Не врут месье. Только просьба у меня прежде будет. Можете пообещать, что эти вампиры не доберутся до меня? Боюсь я.

– Будьте покойны. Никто вообще не узнает о том, что мы с вами беседовали.

– Ох, поверю на слово. А только очень страшно мне.

Семитьер вытащил из кармана жилета кожаное портмоне, извлек купюру в пятьдесят ливров:

– Я гарантирую вам полную неприкосновенность. И небольшую прибыль.

Мадам Жюли проворно спрятала деньги под корсаж:

– Дело обстояло так. Сидел как-то хозяин со своими прихлебателями у камина вечером. Вино пили. Как сейчас помню - день Святого духа это был. А тут привезли нам сыр. Домашний, прямо только из деревни. Знаете, какой сыр делают на “Пепельной ферме”? Язык проглотить можно. Вот я в честь праздничка Божьего и нарезала его на доску, пока свежий. И сама отнесла в залу господам. Почему сама? А хотела я, честно говоря, прибавку к жалованию выпросить. Принесла, угостила. Свою просьбу, как на духу выложила. Прелати начал было возмущаться “обнаглевшей чернью”, мной то бишь. А граф - добрый он - посмеялся только. Говорит мне, слышала ли я, что Христос умел воду в вино превращать. А он, стало быть, может сейчас дальше пойти. Золото из вина сотворить. Раскрыл он шкап и вытащил из него склянку. Шкап этот, надо сказать, всегда у него под замком был. Ага. Вытащил склянку, снял крышку и начал наливать оттуда в продолговатую такую прозрачную трубку из хрусталя. С дном запаянным. И пробкой заткнул. Вот, говорит, поставь это у горящей печи, чтоб жарко было, и жди утра. На рассвете чудо увидишь. А только я ж не дура - не вино это!. Что ж я, вонь кровищи не различу? А от скляницы той именно кровью и несло. Правда, взяла я эту трубку и все выполнила, как хозяин завещал. А утром, глядь, — действительно. Испарилась от жара кровь. А на дне - песок желтый. У меня дружочек есть, ювелир. Он проверил хитрой кислотой - точно. Высшей пробы золото. Только выбросила я его, не стала продавать. Незачем добрым людям с нечистью связываться. А потом, через месяц, и вообще уволилась с этого дома.

Барон встал:

– Вы даже не представляете, насколько помогли нам, драгоценная моя! А за свою безопасность не переживайте. Отныне вы находитесь под моим патронажем и тронуть вас осмелится только совершенно утративший разум безумец. Желаю здравствовать.

Семитьер, помахивая тростью, подошел к своему шофэру:

– Друг мой, ничего не изменилось. Правда, искать придется глубже, чем я думал. Скорее всего, у подозреваемого имеется секретная ритуальная комната в подвале. Впрочем, действуем по моему плану. Вы отправляйтесь туда первым. Я же доберусь до места пешком. Небольшая прогулка только пойдет мне на пользу.

Лютен кивнул, завел ландолет и уехал в сторону коммуны Обервилье. Гведе же поднял воротник и, напевая какую-то оперетку, отправился в том же направлении.

Спустя полчаса он уже стоял возле богатого трехэтажного манора - архитектурного призрака эпохи короля Луи XIII, чья тень незримо витала над широкой пешеходной улицей, носящей имя Эдуарда Пуассона. Построенный из тяжелого, темного камня, состаренного временем и влажным дыханием заводов, дом выглядел абсолютно мертвым. Будто некое потустороннее чудовище, покинувшее свою могилу, он застыл, возвышаясь над парком. Его фасад, строгий и симметричный, нес отпечаток семнадцатого века: высокие витражные окна, обрамленные наличниками, и массивные угловые башенки, увенчанные остроконечными шпилями, словно копья, пронзающие серое, низкое небо. Судя по всему, архитектор действительно вдохновлялся замком “Тиффож”.

Открыл ему отлично вышколенный дворецкий в идеально выглаженном фраке:

– Гведе Лючиани, репортер “Suare” к господину де Бриен. Мы пишем о знаменитых гражданах Лютеции.

– Ожидайте.

Вернулся слуга только спустя четверть часа. Барон успел с любопытством отметить, что граф определенно склонен к готической романтике: мрачные тона, искусственно состаренный кирпич стен без единого следа гобеленов, хрусталь и картины, изображающие великих деятелей прошлого, в тяжелых, позолоченных рамах. Их строгие лица, выписанные маслом, следили за каждым шагом гостя. Просторный вестибюль освещался голубым светом газовых рожков, что отбрасывали длинные тени на мраморный пол, выложенный черно-белыми плитами в шахматном порядке.

– Месье репортер? Следуйте за мной.

Дворецкий провел гостя в библиотеку, где в подушках мягкого кресла утопал потомок славного маршала. Его четырехсотлетний пращур в доспехах сурово взирал на Барона с огромного портрета на стене. Высокие потолки с лепниной в виде сплетенных ветвей поддерживали массивные дубовые балки. Полки шкафов ломились под тяжестью фолиантов, свитков и вручную переплетенных трактатов, чьи корешки источали слабый запах воска и плесени.

На длинном столе из черного дерева лежали инструменты: реторта с остатками коричневой жидкости, бронзовая астролябия. Рядом с ними стоял человеческий череп, окованный медью. На его лобной кости был вырезан странный символ, напоминающий арабскую четверку. В углу тикали напольные часы. Воздух был напитан смесью ароматов - старое дерево, сырость, эфир и восточные благовония.

Слуга указал на стул напротив графа. Лаваль де Бриен молча сверлил пришельца таинственным взглядом. Это был мрачный сорокалетний мужчина, с острыми, хищными чертами лица: высокие скулы, тонкий нос и пронзительные серые глаза, в которых читались холодный расчет и легкий намек на безумие. Он был одет в черный фрак с высоким воротником и вышитыми на лацканах оккультными символами. Под фраком была надета белая сорочка с кружевным жабо. На шее господина висел медальон с миниатюрным портретом девушки в доспехах. За спиной дворянина вытянулся в струну крепкий, лысоватый господин, кривой на один глаз, держащий в руке серебряный кубок с вином. Бывший католический священник по фамилии Прелати. Семитьер про себя усмехнулся, но внешне подал виду.

– Добрый день, месье граф! Меня командировали к вам из еженедельника “Suare”, чтобы записать для читателей журнала рассказ о вашей удивительной жизни, — затараторил Барон, буквально на глазах перевоплощаясь в прожженного газетчика.

Наперсник графа наклонился и что-то прошептал. Хозяин дома кивнул и неожиданно высоким голосом спросил:

– О, это прекрасно! Как поживает ваш редактор, месье Левин?

Барон удивленно поднял левую бровь:

– Вы ошиблись. Месье Левин пишет для “Вечерки”. Нашего старика зовут фон Эрвас. Но все равно очень приятно, что такие важные персоны живо интересуются прессой!

Граф расслабился и даже попытался улыбнуться:

– Простите, месье…

– Лючиани, господин де Бриен.

– Действительно. Сейчас у нас есть масса недоброжелателей и завистников, желающих проникнуть в наши тайны, а потому я был вынужден пойти на эту маленькую проверку. Итак, спрашивайте. Что интересует вашего редактора?