— Так и было, хотя не всегда. Мы говорили с Волками, убеждали их. Некоторые битвы заканчивались, даже не начавшись по-настоящему, а другим так и не суждено было состояться.

— Думаю, я бы так не смогла, — шепчу я, и тот взгляд, которым он на меня смотрит — полный боли, сочувствия — вынуждает меня добавить: — Это не упрёк. Я просто думаю, что ты силён… но это сложная сила.

— Ты тоже сильная, Одетт. — Он берёт меня за подбородок, его пальцы тёплые, крепкие. — И ты справишься с этим.

Я накрываю его руку своей и осторожно опускаю её вниз.

— Все эти годы, играя роль предателя… это должно было быть невыносимо. Война сегодня была ужасна, и я сражалась против злодеев. Что значило для тебя столько времени притворяться, что ты воюешь против хороших?

— В войне нет хороших и плохих. Есть только жертвы и убийцы.

Я молча обдумываю этот ответ, взвешиваю его на языке, пытаюсь переварить.

— Значит, мы убийцы, пока живы?

Он кивает, серьёзный.

— Нужно просто делать так, чтобы добра оставалось больше, чем мёртвых. Когда я убиваю офицера Леонов, я говорю себе, что его смерть спасёт многие жизни: тех солдат, которых он больше не сможет отправить на убой, тех Волков, которых он больше не сможет казнить.

Я сглатываю, а он снова берёт моё лицо в ладони с такой мягкостью, что это обволакивает меня, согревает, как укрытие.

— А когда ты убиваешь солдат? — спрашиваю я. В голове всплывают сцены с полей, залитых кровью Леонов, тела, падающие на землю по моей воле, без лиц, без имён… Столько смертей, и всё так легко. — А когда эти солдаты — невинные?

— Когда я убиваю невинных, я снова взвешиваю жизнь на весах. Если погибну я, погибнут многие Волки: все те, кого я больше не смогу защитить, все, кого Леоны будут пытать, если Эреа останется в их власти… Моя жизнь — не только моя. Она принадлежит и тем, кого я защищаю. И когда я убиваю невинного, чтобы защитить её, я защищаю и их жизни.

Его пальцы легко касаются моей щеки, подбородка.

Он не говорит больше ничего. Он даёт этим словам осесть во мне, проникнуть глубже.

— Сегодня я немного… потеряла контроль.

— Немного, — соглашается он, и я удивляюсь, заметив лёгкую усмешку в его голосе. — Кстати… думаю, Нирида не позволит тебе назначать кого-то капитаном. Мне кажется, после случившегося мало кто осмелится тебя возразить, но она…

Я отстраняюсь, глядя на него в ужасе.

— Ты даже не испугался?

Кириан молчит, и я вижу, как его губы трогает глупая, опасная улыбка.

— Я пытаюсь придумать, какой ответ на то, что я чувствую, увидев тебя такой, не напугает тебя ещё сильнее.

— Кириан, — произношу я твёрдо.

И он немного хмуреется. Но не отступает. Он снова берёт меня за подбородок двумя пальцами, заставляет поднять голову и чуть поворачивает лицо, проводя влажной тканью по моей левой виске.

— Я должен сказать тебе кое-что, что тебе не понравится.

— Говори, — прошу я, не колеблясь.

Кириан откладывает ткань в сторону.

— Соргинак боятся, что ты потеряешь контроль.

— Я знаю, — признаюсь.

— И после сегодняшнего, вероятно, бояться начнут и другие.

— Это логично. — Я сглатываю.

— Камилла упомянула связь бихоц.

Я резко вдыхаю.

— Я знаю, чего хочет Камилла. Но эта связь… в ней есть магия. Очень сильная магия, которую я до конца не понимаю. Она связывает людей на уровне, выходящем за рамки разумного. Это не только договор между двумя, но и клятва перед богами, перед самой Мари. Сила такой магии мне неподвластна, и я знаю, что они многое от нас скрывают. Как узнать, какие будут последствия?

Кириан какое-то время молча наблюдает за мной.

— Тогда скажи им, что ты это сделала. Что ты заключила эту связь со мной, — предлагает он. — Мы соврём.

— Нет. Мы не можем. — Я качаю головой. — Я не знала, что такое бихоц, но я почувствовала что-то между Камиллой и Илханом с первого взгляда. Если я могу это ощутить, значит, и они тоже. Они сразу поймут, что между нами этого нет.

— Тогда давай сделаем это.

— Последствия…

— Разберёмся вместе, — быстро перебивает он меня. — Мне не нравится, что тебя считают дезориентированной, что тебя боятся. Люди, которые боятся, часто становятся опасными. И, конечно, мне не нравится, что сила может причинить тебе вред.

Сердце колотится так быстро, что я боюсь, как бы он сам не услышал его гулкую дробь.

— Ты знаешь, какая у тебя была бы обязанность передо мной?

— Знаю. — Он кивает.

Порыв воздуха ласкает мой обнажённый затылок, и я вздрагиваю.

— А ты смог бы меня убить?

Я спрашиваю это серьёзно. В этом нет ни упрёка, ни осуждения.

Яркий проблеск сверкает в глубине его тёмно-синих глаз, когда он приближается, и я чувствую его дыхание на своих губах.

— Нет, — отвечает он твёрдо. — Я позволил бы тебе стереть с лица земли весь мир, но не убил бы тебя.

Я задерживаю дыхание, потому что знаю — он говорит правду. И не понимаю, что именно вызывает этот жар в моих щеках, в самой сердцевине груди — ужас от его слов или что-то другое.

— Это опасно, — шепчу я ему в губы, такие тёплые, такие близкие, такие… искушающие. — Возможно, даже опаснее, чем оставить меня дезориентированной.

— Возможно, — признаёт он. — Мне всё равно. — В его голосе звучит почти свирепая решимость.

Я глубоко вдыхаю и опускаюсь в воду, позволяя ей полностью окутать меня, смыть ощущение крови, прилипшей к волосам. Когда я снова выныриваю, Кириан всё ещё смотрит на меня.

— Теперь моя очередь сказать тебе то, что тебе не понравится.

— Давай.

— Я бы сделала это снова. — Я выдыхаю слова резко, как лезвие, вонзающееся в ткань ночи. Говорю их, зная, что это только расширит пропасть между нами, но мне нужно это сказать. — Если бы мне пришлось пройти через всё заново, я бы снова солгала тебе, снова бросила вас… и сегодня… я бы снова убила Дерика.

Чувство вины впивается мне в горло острыми зубами, но слова вырываются наружу всё равно, потому что в них нет ни единой лжи.

— Думаю, во мне есть тьма, — заканчиваю я почти шёпотом.

— Тьма Гауэко? — спрашивает он.

— Может быть. А может, и нет. — Я пожимаю плечами, и вода плещется вокруг меня, омывая каменные края.

— Мне всё равно, откуда она, — отвечает он. — Она мне нравится, потому что это тоже часть тебя.

Я ловлю его взгляд, такой близкий, что кажется, будто он прожигает меня насквозь.

Я должна сказать ему, что это неправильно, что его слепая готовность принять любую часть меня, даже самую мрачную и уродливую, может привести к катастрофе.

Но я слишком давно потеряла единственных людей, которые тоже принимали меня целиком.

Алекс, первую любовь, которую у меня забрали.

Леона, друга, который был со мной всегда и которого я больше никогда не увижу.

И Элиана, моего Элиана, которого Ужасы убили, когда он был ещё таким юным.

И снова почувствовать это, снова найти кого-то, кто видит меня, кто знает, кто принимает ту версию меня, которую я и сама ещё не понимаю, — слишком ценно, чтобы оттолкнуть.

Может, поэтому я не возражаю.

Может, поэтому я наклоняюсь вперёд, жаждая поцелуя, который он тут же мне дарит.

Глухой стон срывается с его губ — то ли от внезапности, то ли от наслаждения.

А немного позже он оказывается в ванне вместе со мной. Я очищаю воду от крови, и тут же чувствую укол — очередное предупреждение магии.

Перед глазами вспыхивает образ Эрио, исчезающее прошлое, словно вся моя сущность вот-вот сотрётся.

Но ужас длится лишь мгновение, ровно столько, сколько требуется Кириану, чтобы наклониться и поцеловать мою челюсть. Потом — шею. Затем — ниже…

Глава 37

Одетт

Когда утром Ева появляется в руинах, она бросает на меня оценивающий взгляд, заглядывая за занавес, который служит здесь дверью.

— Тебя наказали, — протягивает она напевно, скрестив руки на груди. — Просто наказали.