— Что именно?

— Можешь провести меня, пожалуйста? — отвечает она, не отвечая на вопрос.

Нирида обходит её быстрым шагом и встаёт перед ней.

— Ты пойдёшь в свои покои, примешь ванну и оденешься как положено для чёртовой Королевы Королей, а я принесу всё, что тебе нужно, прямо в комнату, чтобы ты могла отдохнуть, — говорит она с полной уверенностью и властностью.

Одетт буравит ее взглядом, который мне самому трудно выдержать. Это стоит признать — она не теряет самообладания.

— Ладно, — с готовностью решает она. — Ты мне принесёшь пурпурную поганку, семена буревестника, цветы иссопа и масло королевского корня. И ещё мяту. Для вкуса. Куда мне идти в свои покои?

Нирида, явно потрясённая, поднимает руку, чтобы указать на лестницу, и Одетт, не теряя ни секунды, возвращается по коридору, проходя мимо нас.

Я не понимаю, что только что произошло, пока командир не говорит мне с холодным тоном:

— Ты ведь говорил, что вы не спите?

Тогда я понимаю, что она имела в виду, что потребовала, и едва сдерживаю смех, который, возможно, мог бы закончиться для меня мощным пинком и полётом через балкон.

— И мы не спали, когда я тебе это сказал, — отвечаю я.

Она быстро сокращает расстояние между нами и тыкает пальцем в грудь, как бы обвиняя меня.

— Ты, — рычит она, только и всего, и, с трудом сдерживая себя, отходит в сторону, будто ей стоит огромных усилий не ударить меня по лицу.

Ламия

Холодная ночь, всё ещё тянущая за собой последние угольки зимы. Женщина, не желающая править, встаёт с постели, в которой не желает спать.

Зеркало показывает её лицо, и она воспринимает это как предательство.

Завтра ей снова предстоит прощаться с ним, надеть маску, которую она больше не хочет носить, и сыграть роль, которую устала притворно исполнять.

С грустью она думает, что перестала подчиняться Воронам, чтобы поддаться Волкам, и, хотя она уверена, что делает правильное дело, хотя и верит, что стоит на стороне правды, не может не заметить иронии в том, что её заставляют быть самой могущественной женщиной на земле, не имея при этом никакой власти.

Капитан сказал ей перед тем, как проводить в её покои, что она может позвать, если ей что-то нужно. Он понял скрытое предложение, неявный вопрос. Он понял, что даёт ей пространство, и Одетт приняла это.

Теперь, одна в полумраке, она задаётся вопросом, что будет, если она пройдёт по коридорам этого прекрасного дворца, постучит в его дверь и скажет, что не хочет больше быть одна.

Но она не осмеливается.

Вместо этого она накидывает плащ на плечи и покидает дворец, не привлекая внимания.

Капитан поставил охрану; пару стражников, патрулирующих рядом с её покоями, ещё несколько в других коридорах, но всё это не имеет значения для Одетт, которая много лет училась быть невидимой.

Она скользит в тенях, избегает стражников и солдат и выходит на улицу, не думая ни о чём, кроме как сбежать от стен, зеркал и непоколебимой уверенности в том, что завтра снова станет собой.

У неё нет времени восхищаться пейзажем, нет места для красоты в этом израненном сердце. Она просто спускается в сад и ей не важно ощущение холода ног. Напротив, ей нравится это, оно привязывает её к земле, к шаткой реальности. Она спускается среди ручьёв, притоков и озёр, и чем ближе она оказывается к стене, которая ведёт в лес, тем свободнее она себя чувствует.

Она даже не замечает, как далеко зашла, пока не слышит нежный голос:

— Осторожно, а то заблудишься.

Тогда королева, не желающая править, оборачивается и видит, сидящую на камне в центре одного из прудов, ту, чей голос звучал так мягко.

Она инстинктивно делает шаг назад, и Ламия, всегда любившая разгадывать человеческие эмоции, улыбается.

Одетт, с содроганием, понимает, что эта доброжелательная улыбка скрывает нечто тёмное. Она видит, как Ламия широко улыбается, показывая белоснежные, острые зубы.

Тем не менее, Ламия не стремится напугать её.

— Я думала, ты живёшь в Эреа, — говорит она.

— Я живу везде. — Она наклоняет голову и смотрит на Одетт, и та старается не выглядеть испуганной, потому что чувствует, что это будет невежливо. — Ты хочешь подойти сюда, Дочь Мари? Вода полна магии, она тёплая. Лечит любые раны.

— Я в порядке, — отвечает она, не двигаясь.

— Ты боишься, Дочь Мари?

— Должна ли я?

Ламия снова улыбается. Уже не плачет. Она не плачет с тех пор, как Одетт вернула ей гребень, но в её взгляде есть что-то грустное, какая-то глубина, присущая этому существу, которое понимает боль и страдание мира и не может избавиться от этого никогда.

— Нет, — отвечает она, и её забавная ухмылка заставляет Одетт задаться вопросом, стоит ли ей верить. — Я знаю, что обо мне говорят в историях смертных, и, хотя кое-что из этого правда, я никогда не пожирала своих сестёр.

Хотя она тщательно выбирает слова, и Одетт умеет читать между строк, на этот раз она не замечает, что это утверждение не означает, что Ламия не планирует сделать это когда-нибудь; она отвлекается на нечто другое и делает шаг вперёд, опасный и решительный.

— Сёстер?

Ламия замечает этот шаг, но старается не обращать внимания на её ноги, на тот путь, который они выбрали, и на пространство, которое уменьшается между ними. Её волосы, сделанные из шелка и золота, лениво скользят по одному из плеч.

— Так и есть, Дочь Мари. Мы с тобой сестры, и я никогда не ела ни одну из своих.

Одетт снова должна была бы заметить выбор слов, настоятельный тон и тот взгляд, полный неопределённости и ожидания, но она не замечает.

Ещё шаг вперёд.

Одетт могла бы задать много вопросов, но она хорошо помнит, как её назвал Тартало, как её зовут ведьмы, как всегда называла её Ламия, и сердце её бьётся сильнее, когда она принимает истину, которую ещё не понимает, и шепчет:

— Ты Дочь Мари?

Ламия наивно улыбается.

— Нет, милая. Мы сестры не по матери. — Её глаза, навсегда покрасневшие от невидимых слез, устремляются на пространство между ногами Одетт и водой. — Почему бы тебе не подойти поближе? Исцели свои раны в этих водах. Отдохни.

И королева, которая не хотела быть королевой, снова игнорирует опасность и делает ещё один шаг вперёд.

Но она не успевает подойти.

— Кто твой отец?

Ламия быстро наклоняет голову, в жесте, полном усталости и нетерпения.

— Хотя чистота твоей магии, не растворившейся за поколения, делает нас сестрами, по законам смертных мы должны быть двоюродными сестрами, — говорит она, — очень дальними.

— Ты тёмное создание? — спрашивает Одетт.

И Ламия улыбается.

— Тебя беспокоит моя тьма, сестра? — шепчет она, словно мурлычет, мягко и чисто, как журчание воды вокруг них. — Подойди ко мне и попроси желание. Попроси, чтобы для тебя исчезли Вороны, Львы и Волки. Попроси, чтобы ты была свободна навсегда и больше не меняла лиц, чтобы не было тела, которое требует костюмов.

И тогда Ламия понимает, что переборщила, потому что Одетт понимает слова, чувствует тон и взгляд. Как если бы заклятие разрушилось, она снова начинает читать между строк, в опасных пропусках слов.

Она не попросит её лишить себя лица, не попросит избавить от тела. Не попросит её съесть себя.

Одетт делает шаг назад, затем ещё один, и последнее, что она видит перед тем, как развернуться, — это улыбка Ламии, такая белоснежная и яркая, как луна мёртвых: игольница из слоновой кости, наполненная острыми кинжалами.

Глава 11

Одетт

Первые лучи солнца приносят с собой воспоминание о кошмаре. Когда я просыпаюсь, я понимаю, что часть этих темных обрывков все еще осталась в реальном мире.

Мне снится маленький домик в лесу, ведьмы вокруг люльки — моей люльки, а мои безликие родители смотрят внутрь.

Этот сон, тот самый сон, не реальность. Но то, что идет после, — это уже реальность: мутное воспоминание о моей ночной прогулке, босые ноги, шаг от воды, теплый голос Ламии…