Если говорить честно – а она всегда хотела быть честной – она признавала тот факт, что ее прадед, Гирам Хэмлоу, отец ее деда Гораса, походил из того же класса страждущих без каких-либо связей. Украденный шахматный набор, возможно, помог бы Гираму выйти из грязи и отмыть свое имя, но возможность была упущена.

Ситуацию семьи Хэмлоу спас ее дед Горас, который был гениальным изобретателем. С помощью престижа и денег, которые он получил засчет своих изобретений, он смог преодолеть тот невидимый барьер американских классов, и уже поколение после него, поколение отца Фионы, плюс ее тети и дяди, обеспеченные со всех сторон, пусть еще статус был совсем свежим, могли позволить себе учиться в правильных школах, жить рядом с правильными людьми, заводить правильных друзей.

Семья поднялась плавно до верхнего среднего класса, не за счет имени семьи, не за счет истории, как это обычно бывает в Америке, а с помощью денег. И теперь как один из представителей третьего поколения, Фиона, глядя на Брайана Клэнсона, со стыдом и смущением, но, без всякого сомнения, понимала, что он уровнем ниже.

Понимание того, что она всегда держит язык за зубами, плюс понимание того, что в скором времени ей придется представить миссис Уи как своего избранника, только усугубляло положение. Насколько было известно Фионе, миссис Уи была помешана на классовости больше всех известных ей людей. В ее язвительных хаотичных мемуарах, прям таки веяло этим. Неужели Фиона поддалась в момент слабости, и теперь миссис Уи будет презирать ее вечно?

Пока она размышляла на эту тему, Брайан, конечно же, не обращал на нее никакого внимания; он был занят своим стандартным делом по утрам субботы – он усаживался в зале и смотрел мультики (он всегда говорил, что это часть его работы, но она прекрасно понимала, что ему это нравилось; чем больше ребячества, тем лучше).

Она ушла в спальню, закрыла за собой дверь – особо это не помогло – продолжая беспомощно искать решение своей дилеммы. В конце концов, когда еще не было одиннадцати, она решила позвонить миссис Уи, хотя сама еще даже не знала, что собирается ей сказать. Но что-то делать нужно было, нужно было с чего-то начать; возможно, когда она услышит голос миссис Уи, что-то придет в голову.

Она села на кровать, взяла телефон, и он зазвонил. Она уставилась на него, потом сняла трубку и услышала голос миссис Уи.

– Миссис Уи!

– Я хотела спросить насчет костюмов,– сказала миссис Уи.

– Миссис Уи?

– Я так поняла, что большинство людей придут в костюмах.

«О, она все-таки не хочет идти!»,– подумала Фиона, и ее сердце радостно затрепетало. – О, да, миссис Уи, во всевозможных костюмах!

– Это не очень-то помогает, Фиона, детка. «Во всевозможных». Какая обычно тематика на таких мероприятиях?

– Тематика? «Заторможенное развитие»,– подумала она, но вслух не сказала. – Я думаю,– ответила она,– предполагаю, это поп-культура, думаю, что тематика – это мультфильмы и все такое. И, конечно, вампиры.

– Конечно,– согласилась миссис Уи. – Девушки, я так полагаю,– сказала она,– не особо продвинулись в плане костюмов вампиров.

– Вы имеете в виду клыки?

– Как часть образа. Я знаю, что ты не будешь надевать костюм, но твой друг – Брайан – будет?

– О, да,– ответила Фиона, стараясь говорить как можно задорнее, чтобы не показать свою досаду. – Каждый год один и тот же костюм.

– Правда? А можно узнать какой?

– Конечно. Это костюм преподобного Твистеда.

– Прости, не поняла.

– Это персонаж из мультфильма,– пояснила Фиона. – Который показывают на кабельном, ну понимаете? Немного пошловатый.

– И костюм его тоже пошловатый?

– Нет, сам мульт…. Чтобы вы понимали, миссис Уи, этот персонаж – священник «наоборот», он благословляет и поощряет плохое поведение, он любит грешников и сам любит грешить.

– Не уверена, что понимаю.

На Фиону начало накатывать отчаяние:

– Вся соль в том, что он священник на оргиях.

– И что он там делает?

– Благословляет всех.

– И все?

– И все,– ответила Фиона, и только сейчас она поняла, насколько мизерной и бестолковой была шутка про преподобного Твистеда.

Миссис Уи была совершенно спокойна, но, видно, решительно настроена:

– И как он наряжается в этого персонажа?

– Ну, на самом деле… от нормального костюма не особо отличается. Тяжелые черные ботинки, блестящий черный костюм с очень широкими штанинами и двубортным пиджаком, в кармане бутылка виски, белая манишка, бледный макияж и черная шляпа с плоскими полями. Понятно.

– Это, скорее, его видение,– попыталась объяснить Фиона. – Ну, знаете, такой персонаж, который все время поглядывает искоса с вожделением, да так долго, что у него на следующий день начинает болеть челюсть.

– Искусство,– сказала миссис Уи с неким подозрением.

– Пожалуй. Раньше он носил с собой Камасутру, ну, знаете, вроде как вместо Библии. Но пару лет назад он ее потерял, а новую покупать не стал.

– Ну, тогда придется представлять, что она как будто бы есть,– ответила миссис Уи. – Спасибо, моя дорогая, ты мне очень помогла.

– О, очень на это надеюсь,– ответила Фиона и повесила трубку. Теперь можно было всецело поддаться отчаянию. Миссис Уи точно пойдет на вечеринку.

47

Дортмундер ножом пытался наковырять со дна банки еще немного майонеза, но большая часть оставалась на костяшках пальцев. И тут зазвонил телефон. Облизывая пальцы, он склонился над телефоном, снял трубку и ответил:

– Мда?

– Я думаю,– твердо заявил Энди Келп,– что мне пора выкинуть свой автоответчик.

Дортмундер удивился:

– Тебе? Да ты живешь ради таких вещей. Ожидание звонков, перенаправление звонков, и все такое прочее.

– Больше нет. Анна Мари сегодня не дома,– пояснил Келп. – Какой-то ее старый друг из Канзаса решил показать ей Нью-Йорк.

– Понятно,– ответил Дортмундер. Всегда так, только те, кто не родился в Нью-Йорке, знают город по-настоящему. – Статуя Свободы?

– И Эмпайр Стэйт Билдинг,– согласился Келп. А еще Центральный вокзал. Я думаю, что они, скорее всего, еще пойдут на дневной спектакль в Радио Сити Мьюзик Холл.

– Анна Мари,– вдруг решил Дортмундер,– слишком великодушна.

– Это первое, что меня в ней привлекло. Короче говоря, я тут и так немного не в себе, ну, ты понимаешь.

– Ага.

– И тут я прихожу домой и вижу три сообщения от Эппика. Три, Джон.

– Видимо, ему нравится держать людей под давлением,– ответил Дортмундер.

– Дело не в этом. Три сообщения о том, что он хочет, чтобы я у тебя спросил, что происходит. То есть это даже не мне сообщения, Джон.

«Неужели он и правда думает,– размышлял Дортмундер,– что кто-то будет ему рассказывать, что происходит, по телефону? Ты не один такой умный, знаете ли».

– Объясни ему, Джон, что он с тобой поговорить хочет, а не со мной.

– Может как-нибудь позже. Слушай, можешь мне рассказать одну вещь?

– Конечно.

– Как ты умудрился, той ночью, когда мы были там, ты туда не попал?

– Что? Куда?

– Пожалуй,– решил Дортмундер,– нам стоит поговорить на свежем воздухе.

Но в марте свежий воздух не доставляет особой радости. В небольшом парке треугольной формы в Вест Виллидж, который назывался Абингдон-Сквер, они сидели на скамейке ближе к южной стороне, где большинство автобусов лишь сбавляли скорость, однако те, что шли по Гудзон Стрит останавливались на пару минут, не глуша рычащие двигатели, тем самым дополняли поток транспортных средств, который лился мимо парка на юг к Гудзон Стрит, потом еще южнее на Бликер Стрит, потом на север на другую часть Гудзон Стрит, а потом еще севернее на Восьмую авеню, а там, на восток к раздробленным частям Бэнк Стрит. Здесь было не так ветрено, потому что вокруг были высокие здания, только детская игровая площадка располагалась чуть южнее отсюда, так что можно сказать, что если бы Абингдон-Сквер был что-то вроде песочных часов, то эта часть была бы песком в часах. Не слишком холодно, не слишком ветрено, достаточно шумно – некоторые дети шумят побольше самых шумных автобусов – так что это было идеальным местом для тет-а-тета.