Лифт подъехал, дверцы отворились и отвернувшись от «своей» гостиной, Хосе развеселились.

— Привет, Тереза! А ты слыхала анекдот про русскую даму и ее собачку?

25

Хоуи Карбэйн, главарь банды с юго-востока Моррис Каунти, Нью-Джерси, совладелец нескольких сетей ресторанов, таких как: «Бабулина Рыбка» — шесть точек в Нью-Джерси; «Морепродукты Соленого Пита» — четыре точки на Статен-Айленд; «Падающая башня из пиццы и пасты» — семь точек в Квинсе и Бруклине; плюс еще много других, сидел в своей кухне, в собственном прекрасном, разве что немножко китчевом особняке в банном халате, тапочках, забавных шортах персикового цвета и завтракал шоколадными хлопьями с молоком. Он поднял взгляд на спускающегося по лестнице своего четвертого из пяти сыновей — Майки. Сказать по правде, не самое лучшее яблочко на его яблоне.

— Итак, — произнес отец. — Как прошло прошлой ночью?

— Никак, — пробормотал Майки. Он как родился мрачным типом, таким и помрет. Все дела делал он с мрачной рожей. Хоуи не донес ложку до рта.

— Никак? Этот гребаный грузовик не приехал?

— Гребаный грузовик как раз приехал, — мрачно известил Майки, и, насыпав себе в тарелку фруктовых хлопьев, присоединился к отцу за столом. Одет он был в черные плавки с рисунком пламени прямо на промежности и серую толстовку с синими буквами NYPD[7] на груди.

Отец подождал какое-то время, но сын не спеша принялся жевать хлопья и глазеть на столешницу.

— Ну и? Что случилось-то? — не выдержал Хоуи.

— Гребаный грузовик приехал, — с набитым ртом ответил Майки. — Но затем кто-то угробил его к чертям.

— Угробил? Этот водила, был пьяный, что ли?

— Это был не водила, — пояснил Майки, снова набирая полную ложку хлопьев. — Он вылез из этого чертова грузовика, и какой-то левый чувак сел вместо него и увел машину, а потом испортил. Мы даже не видели этого мудака.

— Увел долбаный грузовик у вас из-под носа?

— Уехал, мать его, аж за два квартала. Мы гнались за ним, уж поверь. А потом объявился еще один левый чувак на другой чертовой машине, и у него был, мать его, чертов топор в руках! И расхреначил к чертям все колеса на грузовике.

— А что же вы, придурки, делали? Стояли там, засунув языки в жопу?

— Ники и Пити рванули за ними на Ауди, но этот хренов монстр с топором швырнул его в их машину, так что они врезались в грузовик и все нахрен загорелось.

— Кто-то погиб?

— Нет, выбрались все.

— Это слишком, мать его, плохо. А эти левые мудаки свалили сразу? Ты не знаешь, кто это мог быть?

— Не имею ни малейшего понятия. Если только это не Поли и Рики или Вини и Карли решили отыграться.

Хоули тыкнул ложкой с хлопьями в своего сыночка номер четыре.

— Твои братья получили приказ: отвалить. Майки, они в курсе, что это важное дело для тебя.

— Черт, ну ясен пень, важное.

— Это твоё собственное дело. Ты его задумал, ты его и провернешь, и никто не посмеет тебе мешать. Понял? Слышишь меня? Никто не похерит твою операцию, можешь не сомневаться!

— Да, конечно, но черт все подери! — проворчал Майки. — Кто-то все же похерил мою операцию. Меня поимели вчера. Теперь эти козлы в Пенсильвании злятся и обвиняют меня в потере этого гребаного грузовика, потому что другой достать они раньше среды не могут, а теперь еще страховщики и копы задолбали своими вопросами: что грузовик делал на Амстердам Авеню в два, мать их, часа ночи! К тому же и мои долбаные покупатели из Огайо тоже бесятся, а это была лучшая часть плана! У меня посредник в гребаном Питтсбурге, черт подери, покупатель еще и в Акроне, такой что никто никогда не проследит за товаром, а у меня нахрен ни черта нет!

— Ну, маленький кусочек ты оставил, — вставил отец.

— Ясное дело, кое-что оставил, я знаю, как этот мир устроен, не зря же у меня такой отец.

— Приятно слышать такие слова.

— Только теперь нам придется, черт возьми, ждать три дня, а бар будет закрыт и ничего с этим не поделать. Мы нахрен выжили оттуда клиентов, но бар весь под завязку забит товаром.

— А что с хозяином?

— С Рафаэлем? — Майки презрительно хмыкнул. — Да он дерьмо от шоколада не отличит. Он живет где-то в жопе мира на краю Квинси, голова у него забита его пидорской музыкой, так что когда все будет кончено, он даже не сообразит, что случилось. — Майки покачал головой. — Не знаю, что там вчера случилось, понятия не имею, кто все это навертел, но в одном я точно уверен — Рафаэль Медрик это не тот, о ком стоит волноваться.

26

Рафаэль очень медленно уменьшил скорость на втором треке и тибетские колокола создали мрачную и туманную атмосферу потерянности в сером водовороте небытия, а по столу вдруг пробежала чья-то тень.

О нет, только не это! Неужели вернулись те четверо? «Я не позволю им отвлекать себя», — пообещал себе Рафаэль. Сейчас как раз такой критический момент!

Ему снова отвесят щелбана? Память тут же услужливо подкинула картинку громилы, его палец сгибается в кольцо, резко бьет Рафаэля по черепу. Сквозь шум колоколов в наушниках, он буквально снова ощутил ту головную боль. Ну чего он не выбросил из головы ту четверку, как только они вышли из его дома, и не стоит ли вернуться уже к своему «Вояжу»? Фигня какая-то!

Перед ним появилось круглое лицо, выплыло откуда-то со стороны как дирижабль. Оно улыбалось, что-то говорило и с его носа слезали очки. Это была женщина…

Его мать.

— Привет! — закричал Рафаэль и отскочил. Но на самом деле это не он отодвинулся, а дирижабль отплыл в сторону, все еще улыбаясь и что-то говоря, скрючился где-то сбоку над столом, пытаясь попасть в его фокус. Одет этот шарик был в белый гольф и золотые слаксы в облипочку, и все норовил заглянуть в лицо Рафаэлю.

Резкое движение Рафаэля привело к тому, что шнур от наушников натянулся и пришлось решать: или снять их или оторвать собственные уши. Тем временем его маман определенно теряла свои очки и махала руками, в попытке не дать им упасть на пульт управления.

Таким образом и мать и сын выделывали каждый свои па, в итоге она оказалась в очках, а он — без наушников.

— Ма! — кричал Рафаэль, обеими руками выключая всю аппаратуру. — Что ТЫ тут делаешь? И что ты делаешь ТУТ? Потому что его маман никогда сюда и носа не казала. Никогда ни один член его семьи не был у него дома и даже близко не подходил! Это было его убежище, безопасное гнездышко. Но теперь? Его мать здесь?

Дико озираясь вокруг, все еще нажимая на какие-то свои кнопки, и даже не ожидая ответа на первые два вопроса, он нервно бормотал:

— Я как раз собирался подмести, эмм, постирать, вчера как раз собрался, ммм…

— Рафаэль!

— Тут так не всегда, ма, я просто заработался…

— Рафаэль.

— У многих дома так же…

— Рафаэль, милый, я за тобой пришла.

— За мной? — недоуменно моргнул Рафаэль.

— Тебе надо прилично одеться.

Он тупо уставился на нее, не в силах прочитать ее мысли, видимо, из-за широкой улыбки.

Его маман всегда улыбалась. Будь то ночь или день, горе или радость; при ярком солнышке или страшном урагане; в пробке или же в одиноком плавании. Очевидно, антидепрессанты, которые она принимала во времена беременности Рафаэлем, она так и не перестала пить до сих пор.

В детстве Рафаэль даже завидовал другим детям, матери которых оставляли их, сходили с ума, психовали и бросались в слезы; обвиняли своих сыновей буквально во всех грехах — от не поднятой сидушки на унитазе до попытки матереубийства; выкидывали вещи, хлопали дверями и напивались до обеда. Ничего подобного в доме Рафаэля не происходило. В нем всегда царила тишь да гладь.

И вот теперь она здесь, в его доме, говорит, что «заберет» его и чтобы он «оделся прилично»! Вообще-то, он специально одевался в растянутые футболки и мешковатые шорты — чтобы одежда не мешала и не отвлекала. Он любил свои свободные шмотки! Что может быть лучше?

Хотя вопрос маман он-таки задал, но совсем другой:

— Для чего мне переодеваться?