— Ваша честь, мне нужно время, чтобы поговорить с клиентом.
— Она утверждает, что не виновна, — сказал Гуди, — также она говорит, что она малоимущая. Хотите предложить залог?
— Ваша честь, — сказала девушка, — как я понимаю, мисс Фарраф не была ранее замечена в криминальной деятельности, поэтому она не опасна для общества, поэтому залог…
— Подсудимая, — подметил Гуди, — живет в доме на колесах, что может придать делу, я так полагаю, хороший исход. Залог пять тысяч долларов.
Пять тысяч долларов! Перышко пыталась судорожно придумать, где ей достать такие деньги. Фицрой? Нет, забудь. Еще несколько словесных па между девушкой-адвокатом и судьей, заключение под стражу и назначение слушания. Затем прозвучали еще пару непонятных слов, который не входили в ее словарный запас. Наконец, девушка повернулась к ней, протянула карточку и сказала:
— Я поговорю с судьей Хигби.
На карточку говорилось, что она юрист и зовут ее Марджори Доусон. Перышко спросила:
— А это разве не судья?
— Это предъявление обвинения, — объяснила Марджори Доусон. — Судья Хигби будет вести слушание. Я с вами свяжусь, как только поговорю с ним.
— Но… — хотела сказать Перышко, но ее взяли под локоть и увели.
* * *
После обвинения, Перышку пришлось пройти через процедуру суда, которая прошла тихо и спокойно, словно для работников это была рутина, собственно, как и для обвиняемых, но для нее это рутиной не было, и этот процесс сильно пошатнул ее уверенность в себе. Ее никогда не арестовывали, у нее никогда не было разговоров с подозрительными или злыми полицейскими, ей даже штраф никогда не выписывали. Конечно, она участвовала в нескольких не особо криминальных аферах в Неваде, но в большинстве своем в качестве декорации, и она никогда не удостаивалась особо внимания суда. Но мир этих людей здесь предполагал невероятное количество решений относительно виновных и невиновных, плохих и хороших парней, свободы и заключения, и ей это совсем не нравилось.
Но у нее не было выбора. Ей пришлась пройти через унизительные фотографии и отпечатки пальцев, и написание длинного списка вещей, которые забрали. После всего этого огромная женщина, помощник шерифа, отвела ее в маленькую пустую комнату, где ей пришлось раздеться для обыска, что ее, в общем-то, совсем не беспокоило. Но после обыска у нее забрали одежду и выдали джинсовую рубашку и джинсы, совсем не по размеру.
— Для женщин разных размеров нет, — пояснил помощник, даже не извиняясь, что сделал бы любой нормальный человек.
Теперь ее вели в камеру. Они шли по длинному коридору, минуя мужские камеры, Перышко заглянула в одну из них и увидела, что это была бытовая зона с длинным деревянным столом и несколькими складными стульями. Там также был телевизор, включенный на канал погоды. Три неудачника в джинсовых рубашках и голубых джинсах как у нее сидели на стульях, уставившись в телевизор. Обе стены бытовой зоны представляли собой решетки для того, чтобы ты всегда был в поле зрения.
«Ну, по крайней мере, они не держат меня здесь», подумала Перышко. Потом она задумалась, а какая им вообще разница, какая сейчас погода?
Они прошли фанатов канала погоды, и в конце коридора они подошли в железной двери. Один из двух сопровождавших ее нажал на кнопку возле двери, и раздался противный звенящий звук. Дверь открылась.
— Иди внутрь, — сказал помощник.
Ей очень хотелось придумать повод, чтобы завязалась ругань, но на ум ничего не приходило, поэтому она молча зашла внутрь, и дверь за ней закрылась. Женские камеры очень напоминали запоздалую мысль. Большая длинная комната была полностью оборудована решетками, даже внутри стен и на большом окне в конце комнаты. Когда она подошла к окну, всё, что она смогла увидеть, это старые кирпичные стены и вдалеке белый шпиль на фоне серого неба. И все.
Из мебели были две двухъярусные кровати возле стен, на каждой был тонкий матрас, сложенный пополам — толстый матрас просто невозможно сложить пополам — плюс еще была простынь, какое-то неуклюжее шерстяное одеяло, подушка, наволочка, все аккуратно сложно на матрасе. Даже был квадратный деревянный стол и два складных стула, как в камере у мужчин, но телевизора здесь не было. Чтобы узнать погоду, ей придется рассчитывать на новости в окне.
Когда противный звонок снова прозвенел, она все еще стояла у окна, облокотившись плечом о решетку, и смотрела на мир за пределами камеры; тени были такими длинными, что казалось, будто они объединились с темнотой ночи. Когда раздался этот жуткий звук, она быстро вернулась в середину камеры и встала около стола. Дверь открылась, и показался уже другой работник.
— Посетитель.
Посетитель? На мгновение Перышко подумала, что это мог быть Фицрой, который пришел сказать, чтобы она забыла обо всем этом кошмаре, что все отменяется, и она вернется домой, что все были просто не в себе, когда решили, что это план действительно сработает. Но нет. Во-первых, Фицрой так не сделал бы; во-вторых, Фицрой не стал бы светиться рядом с Перышком; в-третьих, они не были не в себе, когда придумывали этот план, они собирались идти до конца, и все должно было превосходно сработать. И в итоге она бы получила самый большой, самый белый, самый огромный, самый милый и самый простой домик в резервации, и к черту всех.
Поэтому она спросила:
— Какой посетитель?
— Ваш адвокат, мэм.
А, Марджори Доусон. Очень вовремя. Перышко не хотела больше ни секунды проводить в этом чертовом месте.
— Тогда пошли, — сказала она, и они пошли.
Проходя мимо мужской камеры, она мельком увидела себя в телевизоре, когда ее сопровождал конвой. Черт возьми! После шести она уже попала в местные новости.
В конце другого коридора, охранник открыл дверь и сказал:
— Сюда, мэм.
Она вошла, и он закрыл за ней дверь. Она осмотрелась. Это снова была женская камера, только уже без решеток и двухъярусных кроватей, но с таким же квадратным столом и двумя складными креслами, на одном из которых сидела Марджори Доусон. Она изучала бумаги, разложенные перед ней на столе. Посмотрев поверх очков, она сказала:
— Проходите, Ширли Анна.
Перышко прошла вперед, положила руку на спинку стула и сказала:
— Меня зовут Перышко.
— Присаживайтесь, Ширли Анна, — сказала Марджори Доусон, как будто не слышала ее.
— Меня зовут Перышко, — повторила она.
Марджори Доусон одарила ее безразличным взглядом, словно она была файлом, который поставили не на то место.
— Мы можем это обсудить, если хотите, — сказала она. — А пока что, присаживайтесь.
Перышко села, скрестила руки на столе и стала ждать. Она не собиралась угождать адвокату.
Разглядывая бумаги, Доусон сказала:
— Вы очень глупая молодая девушка, Ширли Анна, но такая везучая.
Перышко все еще ждала.
Доусон посмотрела на нее.
— Не хотите знать почему?
— Я знаю, что я везучая, — ответила Перышко. — Хотелось бы знать, почему я глупая.
Доусон показала на документ в папке, и Перышко увидела копию своего письма.
— Это не самый удачный вариант шантажа, — сказал адвокат. — Если вам удастся избежать тюрьмы…
— Это не было попыткой кого-то шантажировать, — перебила ее Перышко.
Доусон покачала головой и помахала пальцем.
— Думаю, вы не понимаете всю серьезность ситуации.
Перышко нахмурилась.
— Вы вообще, чей адвокат?
— Ваш. Как вы уже знаете, я говорила с судьей Хигби, и… Не перебивайте меня!
Перышко снова скрестила руки, как Джеронимо.
— Говорите, — сказала она как Джеронимо. — Потом буду говорить я.
— Превосходно, — Доусон казалась немного раздраженной. Она поправила волосы, хотя они были идеально причесаны, и снова уткнулась в письмо, словно подпитываясь его силой. — Вы пытались получить деньги посредством ложных заявлений. Дайте мне закончить! Я говорила с судьей Хигби. И я защищала ваше дело. Да дайте же мне закончить! Я напомнила судье, что вы ранее не привлекались к судебной ответственности, что это ваше первое обвинение и что я подозреваю, что кто-то вас в это втянул. Судья согласился смягчить приговор, если…