Александр Константинович улыбнулся.
— Жалость — и есть Бог. Кому всех жалко, тот счастлив. Иннокентий Иванович научил меня самому главному. А всё последующее — семинария, академия — только придали этому знанию вид системы.
Эта мысль, очень простая, поразила меня. Я решил, что потом обязательно ее додумаю. И вставлю в «Карантин».
Мой собеседник засмеялся.
— Я долго потом был уверен, что там, на железнодорожном мосту, мне явился Посланник Божий. Потому и взял имя «Варфоломей» — как на картине Нестерова. А лет десять назад хоронил тут, на Донском, одну прихожанку и вдруг вижу крест, а на нем табличка: «Иннокентий Иванович Бах. Ум. 1955».
— А больше я тогда про него ничего и не знал, — говорю.
— Бог знает, этого довольно.
Тут Александр Константинович посмотрел на меня, уже не улыбаясь, а очень серьезно.
— Почему, — говорит, — у меня такое ощущение, будто сейчас я — Бах, а вы стоите на мосту и смотрите вниз? У вас такой взгляд, словно вы собираетесь кинуться под поезд. Вы извините, что я вам это говорю, мы незнакомы, но мне по роду деятельности часто приходится общаться с людьми, пребывающими в отторжении от жизни. Я это выражение лица хорошо знаю. И думаю, что Бог свел меня с вами именно здесь и сейчас не случайно. Случайного вообще не бывает.
Я, конечно, обомлел. И от его слов, и от реплики о случайном — будто этот человек подслушал мои мысли.
Я рассказал ему. В подобных обстоятельствах, у могилы Иннокентия Ивановича, это получилось как-то очень естественно.
Он выслушал внимательно, иногда кивая, как если бы уже слышал эту историю раньше.
— Вам нужно оттаять, — сказал отец Варфоломей, когда я закончил и очень удачно (как мне показалось) пошутил напоследок, процитировав штабс-капитана Соленого: «от меня трупом пахнет». — Вы мужественный человек, но в анестетических целях вы заморозили себе душу, она покрылась ледяной коркой. Не нужно мужества, не нужно ерепениться. Нужно ощущение приближающегося Таинства. Ощущение, что всё закончится хорошо. И не закончится, а только начнется. Вот я вам стихотворение прочту. Его написала мать Мария — та самая, вы наверняка про нее слышали. Русская поэтесса и французская монахиня, которую убили в концлагере Равенсбрюк. В миру Елизавета Кузьмина-Караваева.
Я, конечно, на слух не запомнил стихотворение. Нашел его потом и сейчас перепишу.
Знаю я, что будет тишина,
Этой ночью подойдёт, быть может,
И ни горе больше, ни вина,
Ничего мой дух не потревожит.
Как собака, лягу я у ног,
У хозяйских ног, средь серой персти,
И Хозяин скажет: мой щенок,
Мой щенок с взлохмаченною шерстью.
…Господи, вот глупый Твой щенок
Неумело Твои ноги лижет.
Дай мне вечность пролежать у ног, —
Только б потеплее и поближе…
Стихотворение произвело на меня впечатление. Я ощутил… Зависть — вот точное слово. И сказал: «Я не щенок, я уличный барбос, у которого никогда не было хозяина. Ваше утешение для меня, к сожалению, не работает. Нет уж, я буду ерепениться».
— Я буду за вас молиться, — печально сказал Александр Константинович.
Я вежливо поблагодарил, попросил его ухаживать за могилой, и мы раскланялись, причем буквально. Он поклонился мне, я ему. Подозреваю, что он меня в спину еще и перекрестил.
Очень интересная встреча. Она дала мне несколько полезных мыслей для «Карантина».
31 марта
Вероятно, это предпоследняя «десятидневная» запись. Еще на один раз, 10 апреля меня, надеюсь, хватит — как раз будет Пасха. Очень символично. Напишу что-нибудь высокоторжественное и значительное, типа «Смертию смерть поправ». Если, конечно, болезнь не подкинет мне подлянку и не скрутит раньше.
Опишу ритуал, который мне очень помогает. Даже спасает. Я написал про него и в «Карантине».
Безмятежность чувств и ясность мысли — а это теперь мое обычное состояние — я сохраняю при помощи щелчков.
Если на ум приходит что-то пугающее — чаще всего касающееся Т., или предстоящих физических мучений, или очередной неприятной медицинской процедуры — я отгоняю эту мысль щелчком по левому плечу. Как муху. Черные мысли отравляют радость жизни. Они вредны. Пусть катятся к черту. Самое страшное все равно уже произошло, страшнее не будет, говорю я себе. Ничем себя не запугивать, ничего заранее не воображать, по сто раз бессмысленно одно и то же в голове не прокручивать. А для Т. я пишу «Карантин», вкладывая в него всю свою любовь. Меня уже не будет, а она останется.
Но еще больше ослабляют мысли розовые, они даже коварней. Вдруг колыхнется сумасшедшая надежда, потому что прочитал о каком-то чудо-способе лечения. (Пообещал себе, что больше ничего не буду читать о болезни. Понадобится — спрошу у Н.П.). Или всплывет воспоминание о счастливом моменте из прошлого, обязательно сопровождаемое неизменным «невермор». Вчера в клинике услышал разговор, как кому-то врачи поставили ошибочный диагноз, и человек уже себя похоронил, а оказалось, что гистологическая лаборатория перепутала пробирки. Тогда на помощь мне приходит щелчок по правому плечу. Я сшибаю божью коровку с еще большей решительностью, чем муху. Надежда и разнюнивание ослабляют. А я слабости себе позволить не могу.
Эта примитивная техника отлично работает. Настроение у меня ровное. Вчера Н.П. хотел выписать успокоительное, и я отказался. Оно мне не нужно. Я и так флегматичен, как корова на цветущем лугу.
Другое важное открытие.
Я теперь существую только в двух режимах: «мобилизации» и «релаксации».
Первый, как правило, включается ненадолго. Он необходим, когда мне физически плохо. Например, когда ночью затяжной приступ кашля, и надо бухать потише, чтоб не проснулась Т. Или когда вступает боль (она будто выискивает в организме слабое место и тычется в него то там, то сям), и нужно полчаса перетерпеть, пока не начнет действовать отличное венгерское лекарство, полученное от Н.П. Перед очередной консультацией, когда предстоит узнать что-то новое и скорректировать планы на оставшийся мне срок. Ну или вот бронхоскопия, которая предстоит завтра, а также последующий выход из наркоза, видимо будет малоприятным переживанием, особенно с учетом того, что я должен буду потом изображать перед Т. обычное недомогание. Ну так это ведь только послезавтра. Тогда и мобилизуюсь.
А всё время, когда ничего не болит и когда не нужно напрягать мозг, — это зона неги. Я релаксирован, ни о чем плохом не думаю, ни о чем не тревожусь, лишь получаю удовольствие (Марик сказал бы «ловлю кайф») от «здесь и сейчас». Слушал давеча бодрую песню по радио, сочинил «Гимн расслабухи», все время напеваю:
Не надо печалиться, вся жизнь позади
Вся жизнь позади,
Расслабься и жди.
И то, что «жизнь позади», меня не огорчает. Не такой уж это рай, ehrlich gesagt45. Особенно если ты «на санях» и тебе, в общем, уже малоинтересно, что у них тут и как, да что со всем этим будет дальше. У вас, ребята, свои заботы, у меня свои.
Умереть, уснуть. И видеть сны, быть может.
Но на «релаксации» я не остановился. Я всё время делаю себе подарки, балую себя и развлекаю. Как будто у меня каждый день именины.
Послал к черту диету, которой изводил себя долгие годы, чтобы не растолстеть. Впервые за бог знает сколько лет пью пиво, лопаю хлеб с маслом. Купил сегодня в Домлитовском буфете два пирожных «картошка» и стрескал безо всяких угрызений совести, аж до сих пор мутит от шоколада.
