Однако, напугав, заработавший по-новому мозг тут же подсказал и выход. Как только позвонит или появится Сергей Сергеевич, немедленно самому рассказать об этом разговоре. Типа: решил помочь органам, подготовив товарища, и беседа прошла успешно, В. Щеглов к сотрудничеству готов.
Ничего, я на журфаке им нужнее, чем Вовка со своим областным педом. Куратор пожурит, велит без приказа не проявлять инициативы, тем и обойдется.
Ощущение от этих мыслей было странное, смешанное. Гадковатое, а в то же время не без гордости — придумал, как выкрутиться из хреновой ситуации. «Втягиваешься в роль подлеца?» — спросил прежний Марк. Он никуда не делся, просто потеснился.
И был в тот же день инцидент, после которого чувство возникло вновь, только теперь гадливости было меньше, чем удовлетворения.
На французском наконец появился Сова. Сел, ненавидяще улыбнулся, процедил тихо, чтоб никто больше слышал:
— Чао-какао, герой-любовник. Ты не ссы, Серый тебя не тронет. Я с тобой по-другому посчитаюсь. Без скандала.
А Марк ему тоже тихо, с улыбкой:
— Или я с тобой.
И про себя добавил «по своей линии».
Сова что-то почуял, в глазах мелькнуло беспокойство. Это было приятно.
Но в следующий миг — из-за слов о «герое-любовнике» — накатило то, о чем Марк думать себе запрещал, мысленно зажмуривался.
Настя…
Ее больше нет и никогда не будет. Дорога в тот мир закрыта. Невозможно быть сексотом и встречаться с Настей, смотреть ей в глаза.
Договаривались, что в середине недели он позвонит, обсудят поездку в Кратово. Не звонить, и всё. У нее телефона Марка нет. Исчез человек, сгинул. Она поудивляется, потом забудет.
И не думать про нее больше. Никогда. Иначе забарахтаешься в мутных водах — и камнем ко дну.
ПО МАЛОЙ СПАССКОЙ
Не думать о том, о чем думать муторно, и вообще поменьше думать было новой для Марка наукой, которую предстояло постичь, прежде чем мозг освоится с правилами плавания в мутной реке.
Три следующих дня он старательно осваивал эту в сущности дзэнскую практику. Учился у Трех Обезьян, закрывающих уши, глаза и рот, дабы не участвовать в круговороте Злых Помыслов.
Главный фокус в том, чтобы всё время заниматься чем-то рутинным и механическим, но требующим сосредоточенности.
Во-первых, как бобик ходил на все лекции и не ловил там ворон, а записывал. Озарение подтверждалось: и на эксоце, и на марленфилософии, и в особенности на научатеизме учили безопасно плавать. Даже странно, как он, дурак, раньше этого не понимал. Абсурдные на первый взгляд максимы — «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»; «Экономика должна быть экономной»; «Советский строй — самый демократичный в мире» — на самом деле были исполнены глубокого смысла. Тебя учат мудрому закону не заморачиваться тем, что не твоего ума дело. Говори себе «Верую ибо абсурдно» и используй свой ум по прямому назначению — плыви между буйков.
Во-вторых, сидел в читалке и впервые за четыре года фигачил курсовую заранее, не откладывал на май месяц. Тема была подходящая, скрипа извилин не требовала: «Владимир Ильич Ленин как журналист и редактор». Перекатывай из ПСС целыми страницами, только ссылки ставь. Пять баллов гарантированы.
Ну и в-третьих, не вылезал из спортзала. Тренер был очень доволен, говорил: «Молодец, Рогачов. Научился агрессивной атаке, это всегда было твое слабое место. Поедешь на Универсиаду, железно».
Существование было серое и туманное, в пандан раннемартовской погоде, зато без самоистязания. Марку стало казаться, что он уже приспособился и что конец света отменяется. Но в пятницу за завтраком мать вдруг говорит:
— Что с тобой происходит? На тебе лица нет, ты весь какой-то согнутый, будто придавленный. Или пропадаешь где-то, или запираешься у себя и не выходишь. Мне за тебя очень тревожно. У тебя случилось что-нибудь плохое… на сердечном фронте?
И сразу же поспешно:
— Я не прошу рассказывать подробности. Сама никогда не умела откровенничать на личные темы, но нет сил смотреть, как ты мучаешься.
Он застыл с вилкой в руке, похолодев. А мать смотрела на него, часто мигая, хваталась рукой за шею, и пальцы у нее трепетали.
— Марик… Марк… Я вижу: с тобой происходит что-то ужасное… Или то, что тебе представляется ужасным. Я знаю, как это бывает. Словно земля ушла из-под ног, и не за что ухватиться, и не хочется жить. Я не лезу и мучить расспросами тебя не буду, так только хуже, это я тоже знаю… Я расскажу тебе то, о чем мы никогда не говорили, потому что я не умею… Но я попробую.
От волнения у нее выступили слезы. Марк взглянул — и опустил голову. Вся анестезия летела к черту.
— Ты ведь понимаешь, о чем я… Ты помнишь, что со мной было, какою я была, когда… Когда умер Антон, — с усилием выговорила она. — Я потеряла желание жить дальше. И знаешь, кто меня спас, вытянул?
«Сейчас скажет: Марат», — подумал Марк.
— Ты. Я зацепилась за тебя. Вцепилась в тебя. Ты, двенадцатилетний, стал моей точкой опоры. Я не спрашиваю, что за беда с тобой случилась. Не хочешь не говори. Но тебе тоже нужно найти что-то твердое, незыблемое, за что можно держаться. Ах, если бы ты только объяснил мне! Я бы сумела лучше помочь.
Он внутренне передернулся, представив себе это признание. «Мама, я стукач».
— Да всё нормально. Никто не умер. Просто настроение плохое.
И подумал: «Вообще-то я умер. Даже хуже, чем умер. Проснувшись однажды утром Грегор Замза обнаружил, что он превратился в страшное насекомое».
Стал есть яичницу дальше.
— Ужасно за тебя волнуюсь. — Мать смахнула слезинку. — Я никогда тебе этого не говорю, у нас не принято, но я… я очень сильно….
Так и не смогла проговорить вслух «тебя люблю». Русская семья — не американская, это у них в кино все друг другу без конца: «I love you», «I love you too», а у нас только проникновенно глядят в глаза, попробовал Марк внутренне сыронизировать, но вообще-то он был здорово растроган.
Наверное мама от него не отвернулась бы. Но что она может? Только кудахтать. Или скажет: «Я буду носить тебе передачи, главное оставайся порядочным человеком». После этого буду чувствовать себя уже окончательным дерьмом.
Успокоил ее как мог, даже пошутил. И мать ушла на работу. А пять минут спустя в дверь позвонили.
Удивившись — кто бы это в такое время? — Марк пошел открывать. Отчим уже барабанил в кабинете на машинке, он звонка скорее всего не слышал.
Женщина в офигительной белой шубке, рядом с ней девушка: резкие черты, зоркие глаза, пышные волосы. Одета тоже по люксу — короткая красная куртка, джинсы, привозные боты, тоже красные.
— Здравствуйте, юноша, — сказала женщина — почему-то язвительным тоном. Она была немолодая, но лицо упругое, гладкое, будто накачанный мяч. И похожа на девушку, глаза такие же. — Вы сын Марата? Верней сказать пасынок.
— Да… — ответил он, удивившись.
— Ну давай знакомиться, — перешла тетка на «ты». — Меня зовут Антонина Афанасьевна, это Маша. А ты Марк, я знаю. Очень неприятно.
Он удивился еще больше.
— Почему неприятно?
— Потому что из-за твоей мамочки моя Машка выросла без отца. И воспитывал он тебя, а не ее. Да-да, это его родная дочь. А я — брошеная жена и мать-одиночка.
А, вот это кто — первая жена Рогачова! Про нее Марк знал немного. Что она стерва, что официального развода ему так и не дала, что забрала себе его квартиру и запретила видеться с дочкой. Отчим из-за этого, кажется, очень переживал и виноватился, но при Марке на эту тему никогда не говорили. В позапрошлом году он случайно подслушал, как Рогачов терзается: платить ли дальше алименты. Его дочери исполнилось восемнадцать, и по закону уже необязательно. У отчима как раз шеститомник был в типографии, речь шла о немаленьких деньгах. Мать сказала: конечно плати, она ведь студентка. «Она», стало быть — вот эта герла с колючим взглядом. Смотрит, как сверлит. Чему удивляться? Я для нее — тот, кто украл родного папу. Забрала бы его себе, небольшая потеря.
