Все опять отвернулись.
Это плохо, но не самое худшее, сказала себе Лотти. Оставят в покое — и пусть. К одиночеству мне не привыкать. Мой дракон всегда со мной.
Сходила в прежнюю комнату за вещами, вернулась, стала обустраиваться. Вдоль стены тянулся длинный платяной шкаф, разделенный на секции, по одной напротив каждой кровати. Повесила туда сменное платье, положила нижнее белье, поставила выходные туфли, которые за весь месяц ни разу не надела — ведь по выходным она оставалась в пансионе.
На тумбочку поместила маменькин портрет в рамке орехового дерева. В жизни maman никогда не улыбалась, а на миниатюре ее юное лицо светилось радостью. Быть может, вдали от батюшки она снова научилась улыбаться. Если для этого необходимо быть в разлуке с дочерьми — пускай. Лишь бы она перестала быть несчастной.
Жозефина-Наполеона опять что-то рассказывала — громче, чем требовалось, чтоб ее слышали только рассевшиеся на соседних кроватях подруги.
— Настоящая аристократия — не короли с королевами и не принцы с принцессами, а люди искусства и науки, — говорила она. — Те, кто выбился наверх не по прихоти рождения, а собственными заслугами. Как мой покойный отец. И как мой дядя барон Кювье, директор Ботанического Сада, великий ученый. Вы знаете, что по воскресеньям мы с maman ездим к нему в гости. Там в салоне собирается настоящий цвет Парижа. В этот раз там были член Академии великий физик мсье Ампер, великий художник барон Жерар, писатель мсье Анри Бейль, который пишет книги под псевдонимом «Стендаль»…
Лотти никогда не слышала про физика Ампера и писателя Стендаля, но картина художника Жерара — те самые «Купидон и Психея» — висела во дворце на пляс Вандом, который сейчас представлялся потерянным раем.
Вальтэр рассказывала дальше.
— Еще был англичанин, мсье Спенсэр, изобретатель. Показывал штуку, которую хочет предложить парижской префектуре. Называется «спасательный круг». Это вот такого размера кольцо, сделанное из спрессованных бутылочных пробок. Оно не тонет и не дает утонуть тому, кто за него держится. Мсье Спенсэр бросил круг в фонтан, привязав к нему гирю — держит! Проэкт состоит в том, чтобы развесить круги Спенсэра на всех парижских мостах. На цепи, конечно, чтоб не утащили. И если кто-то тонет — кидать сверху. Знаете сколько людей в прошлом 1818 году утонули в Сене? Тридцать семь душ! А так бы они спаслись.
Теперь было понятно, почему некрасивая, злющая, плохо одетая Вальтэр столь популярна. Она интересно рассказывает про интересное. Какое счастье бывать в таких местах и видеть таких людей! И что за несчастье родиться на свет принцессой…
* * *
В классе, на уроке истории, она думала о том, что теперь все же придется найти свое место в пансионном société. Существовать далее в изоляции не получится. Кроме компании Вальтэр есть и другие. Не все девочки отделения враждебны. Некоторые просто дичатся «высочества». Надо быть милой, дружелюбной и простой. Никаких grands airs. А еще нужно как-то себя проявить. Чтобы показать им: я не титул, я живая. И тоже по-своему интересная.
Легче всего отличиться было бы, продемонстрировав свои знания. «Всемирную историю для детей и юношества» Карла Беккера, по которой мсье Лонжан вел занятия, Лотти увлеченно прочитала еще в Штутгарте. Могла бы без труда ответить на любой вопрос, который учитель задавал классу. Руку поднимала только отличница Ридо и часто несла глупости. Лотти ответила бы гораздо лучше. Но вряд ли это сблизит ее с одноклассницами. Скорее еще больше отдалит. Надо придумать что-то другое.
Случай представился на перемене.
Едва мсье Лонжан вышел, все поднялись, стали готовиться к утреннему туалету. После первого урока дежурные ходили с ведрами вниз, к насосу, приносили воду, каждая девочка наполняла кувшин, брала тазик и умывалась.
Но в открытую дверь заглянул огромный Жеводан, обвел помещение своими свирепыми буркалами, встал — и ни с места. Замерли и пансионерки.
Со всех сторон послышался шепот — громко говорить не осмеливались.
— Господи, как же я его боюсь!
— Уйдет он или нет?
— Если мы не успеем умыться, Hibou оставит нас без обеда!
Лотти слышала, как стоявшая перед нею Вальтэр негромко сказала соседке:
— Надоела мне эта гадина. Я его угроблю. Уже знаю как. Насыплю ему в миску толченого стекла. Будет гадить кровью, а потом сдохнет в корчах.
От своей последней парты, ровным шагом принцесса прошла через весь класс, направилась к двери.
— Осторожно! — воскликнул кто-то.
Несколько девочек ахнули.
Лотти приблизилась к Жеводану, погладила косматую башку, потрепала ухо.
— Что смотришь? Тебе скучно? Пойдем, пойдем.
Шагнула в коридор. Страшилище за ней. Еще и хвостом вильнул. Бедняжка, ему в этом холодном доме тоже было одиноко.
— Давай будем дружить, — шепнула собаке Лотти, наклонившись. — Все равно никому другому мы с тобой не нужны.
Она обернулась к классу.
— Браво, ваше высочество! — крикнула Клотильда, но она была дочь лавочника. Никто из важных пансионерок даже не улыбался, просто смотрели.
Сейчас отвернутся и снова станут делать вид, что меня не существует, подумала Лотти.
— Зовите меня «Шарлотта», — сказала она Клотильде. — Я теперь тоже живу в дортуаре, и у меня больше нет горничной. Я буду умываться вместе со всеми. Поэтому я схожу за водой.
Она взяла одно из ведер и вышла, провожаемая взглядами. В коридоре ее догнали дежурные.
— В одиночку не получится. Нужно, чтобы одна качала рычаг, — объяснила Анн-Мари, дочь королевского адвоката. Сказала она это без улыбки, нейтральным тоном, и всё же это был огромный шаг вперед. У Лотти поднялось настроение.
Умывались так.
Надо было наполнить из ведра кувшин, поставить на скамью таз. Сначала вымыть лицо с мылом. Потом намочить полотенце и, оголившись по пояс, протереться. Затем точно так же протереть укромные части тела и ноги, но не снимая юбку — только чулки. Потом грязную воду из тазов сливали обратно в ведра.
Лотти сделала всё в точности, как другие девочки. Хотела унести ведро с мутной, мыльной жижей, но вдруг подошла Вальтэр.
— Минутку. Лень ходить в латрину.
И сделала такое, что в классе раздалось хихиканье: задрала платье, присела и звонко помочилась в ведро.
— Вот теперь несите, ваше высочество, — сказала Вальтэр, распрямляясь и с ухмылкой глядя принцессе в глаза.
Вся красная, Лотти не знала, что делать.
— Ах, что я невежда говорю! Вашему высочеству это не по статусу! — изобразила испуг Жозефина-Наполеона. — Не извольте беспокоиться! Сидите-сидите, я сама!
Взяла за локти, стала усаживать. Растерянная Лотти опустилась на стул.
Вальтер, изображая почтительную суетливость, схватила ведро обеими руками, в обнимку, потом как бы споткнулась и вылила пахучую жидкость принцессе на голову и плечи.
— Ой, какая я неловкая! — завопила Вальтэр под всеобщий хохот. — Перестаньте, дуры! У нас беда, обоссанная принцесса, а вы регочете!
Не помня себя, давясь рыданиями, Лотти бросилась вон из класса.
* * *
Весь день она просидела в самом низу лестницы, перед запертой дверью угольного подвала. Сюда мог заглянуть только истопник Жак, но сегодня печи и камины не топили. В облитом платье было очень холодно, вымокли и волосы, их пряди касались щек ледяными сосульками, но девочка тряслась не от озноба, а от ненависти. Ненависти к мерзкой, злобной, подлой гадине Вальтэр.
Вот что такое чувство, о котором когда-то говорил отец, чувство, с которым солдаты в бою кидаются на врага, не страшась пуль и штыков. Это когда знаешь, что невозможно существовать на свете, пока рядом живет тот, кого ненавидишь. Земля слишком тесна для вас обоих.
Нет, ей не было холодно, ей было жарко. Только от этого, наверное, она не простудилась.
Страх побуждает убежать. Ненависть требовала какого-то другого действия, но Лотти еще не знала какого. Надо было это понять, а до тех пор никого не видеть, ни с кем не разговаривать.
