— Супер, — шепнул на ухо Савва. — Будем с тачкой.
— …Но на верблюде надо уметь ездить. Поэтому мы с Люсьенкой приготовили тебе подарок…
— Дим, ты же знаешь! Никаких подарков! — перебила его Настя.
— Спокуха, сеструха. Подарок нематериальный. Люсь, давай!
Жена брата (как их называют — сноха?) торжественно вынула перевязанный ленточкой конверт.
— Внеочередная запись на курсы вождения при — внимание! — хозотделе ЦК КПСС. Добыта через горячо обожаемого тестя.
— Сдашь с первого раза, там на экзаменах не режут, — сказала Люсьена, целуя Настю.
— Ну, выпьем за то, чтоб всю жизнь на хорошем верблюде кататься и ни разу не свалиться! — провозгласил брат. — Арабский тост.
Марк выпил, отправил в рот еще три канапешки: с белой рыбой, с красной икрой и с каким-то сладковатым паштетом. Настроение было угрюмое. Вы все тут по жизни на хорошем верблюде прокатитесь, по накатанной дорожке, по золотому песочку.
Ослепительный брательник со своей ослепительной цековской половиной попрощались с Настей — они отправлялись на какой-то свой, наверняка тоже ослепительный сейшн. Настя их с Марком даже не познакомила. Ну и плевать.
Уходить надо, мрачно думал он, наливая из бутылки белого вина — какого-то непростого, французского. На кой мне эти эмпиреи. Настя, конечно, волшебная, да не по Сеньке шапка. Нечего себя растравливать. Начнутся танцы, Сова станет ее лапать и облизывать. Видеть это будет невыносимо.
— Божок, давай живой музон! — крикнула герла, которую Богоявленский назвал страхолюдиной. Носатая, с маленькими густо накрашенными глазами, но в джинсовом костюме, и из кармашка торчит зеленый «мальборо». — Сначала — «Счастья нет».
Богатая и уродливая Жюли Карагина — вот это кто. Которая за свои миллионы требовала от жениха выполнения всех предписанных ритуалов любви.
Круглощекий Божок (прямо скажем, не Борис Друбецкой) щелкнул каблуками, лихо тряхнул головой.
— Цего хце ясновельможна пани, тего хце Бог!
Он выключил маг, сел к пианино (Марк только теперь увидел, что в углу стоит белый — фигасе, как в кино! — музыкальный инструмент), пухлые пальцы легко пробежали по клавишам. Играл Божок классно, а запел уверенным, хрипловатым голоском.
Счастья нет-нет-нет,
И монет нет-нет,
И кларнет нет-нет не звучит.
Головой вой-вой
Не кивай в ответ —
Всё равно твоё сердце молчит.
Слушали его с удовольствием, а Настя даже тихонько подпевала.
Настроение стало еще хуже. После того как Сова отозвался о толстяке с таким презрением, Марк мысленно поставил инъязовца ниже себя, а оказалось, у него вон какой козырь. Выходит, наш номер здесь последний.
Сколько драм-драм-драм,
Телеграмм грамм-грамм
Завтра будут кричать по стране
Кораблям блям-блям,
Городам дам-дам
И вам, мадам, дам-дам обо мне.
И виртуозный проигрыш, девчонки захлопали, Жюли Карагина даже взвизгнула.
— Жирноватый голосишко, — шепнул Марк снисходительно улыбающемуся Сове. — Пойду-ка я лучше покурю.
На лестнице, дымя плебейской «Явой», предался мазохизму.
Врут романы, что, влюбившись, человек возвышается душой. Я совсем каким-то дерьмом сделался. То шестерю перед отчимом, то изображаю Гавроша, роняющего слюни перед витриной булочной, а реплика про голосишко — вообще зашквар. Надо валить отсюда. О Насте Бляхиной забыть. И от Совы тоже держаться подальше. Тем более что Марк сделал свое дело, Марк может уходить. Сове он больше не нужен, а состоять шакалом Табаки при Шерхане — слуга покорный, тем более эту вакансию уже занял Фред.
Единственное — прямо сейчас уйти нельзя, это будет нелепо и жалко. И Настю обижать незачем, она-то в чем виновата? Сова сказал, скоро погасят свет, начнутся танцульки, пипл набухается — вон сколько там винища запасено, тогда можно и отчалить. Цивилизованно. Наврать Насте, что мама нездорова, что обещал непоздно вернуться. Эх, надо было сразу сказать, когда только пришел! А можно сделать вид, что позвонил домой, узнал — типа, маме стало хуже. Даже красиво получится: человек ради матери сорвался с клёвого сейшна. Настя оценит, она хорошая.
«А на кой надо, чтобы она тебя оценила? — спросил себя безжалостно. — Забудь о ней, дубина».
Покурив, еще немного походил по коридору, набирался решимости. В гостиной Божок с шутовским подвыванием пел: «Лепил я скок за скоком, а после для тебя кидал хрусты налево и направо».
Тихонько приблизился к Насте — она слушала блатняк с заинтересованно приподнятыми бровями, шепнул сзади (как же пахнет от ее волос!):
— Можно я позвоню? Мать нездорова. Немножко волнуюсь.
Посмотрела сочувственно.
— В коридоре под зеркалом… Нет, там будет музыка мешать. Пойдем, в папином кабинете есть аппарат.
Шел за ней, горько думал: какая же она офигенная. И поправился: невероятная, прекрасная, удивительная. Неужели она достанется Сове?
И строго прикрикнул на себя: не твое собачье дело!
Открыла дверь, щелкнула выключателем.
— Только ничего на столе не сдвигай, пожалуйста. Папа сердится, он у меня педант.
Деликатно вышла.
Кабинет у генерала Бляхина был прямо как в кино из английской жизни — с дубовыми панелями. На старинных застекленных полках книги на разных языках. Стол синего сукна, там в рамке фотография: молодой Серафим Филиппович рядом с каким-то очкастым мужчиной, лицо смутно знакомое, оба в пиджаках с квадратными плечами и в шляпах. Папка, на ней наклейка «Moviemento Nacional», хрен знает, что это значит.
Хоть и понимал, что Настя подслушивать не станет, набрал номер, сразу бесшумно нажал на кнопку, чтоб не соединило. И громко: «Пап, ну как она?» Через полминуты, озабоченно: «Знаешь что, тогда я сейчас приеду… Неважно. Объясню, извинюсь».
Приготовился сказать Насте, что ему ужасно неудобно портить праздник, поэтому он уйдет по-тихому, ни с кем не прощаясь. Но Насти в коридоре не было. Божок лабать и петь перестал, снова играл маг — «Роллинги»: «Angie, Angie, you can't say we never tried».
В гостиной погасили потолочный свет, дверной проем лиловел приглушенным сиянием. Марк вошел, сел в кресло. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Две пары танцевали в обнимку: Сова с Настей и Божок со своей Жюли, причем эти вовсю сосались. Две Настины школьные подруги тоже покачивались, вскинув руки — рядом, но каждая сама по себе, получалось у них стильно. Будто две плакучие ивы под ветром. Институтская, которую Богоявленский обозвал «сисястой», стояла, облокотясь на стойку, потягивала из бокала.
Что делать? Дождаться конца песни, отвести Настю в сторону и попрощаться? А если они с Совой не расцепятся? При нем про больную маму свистеть неохота. Ну и вообще — может, не уходить? Подойти к этой, одинокой, познакомиться, чокнуться, потом пригласить на танец. Она действительно очень ничего. Но что потом? Обхаживать субретку, наблюдая, как Сова кадрит принцессу? Он, гадина, уже по спине ее поглаживает. Большой палец задержал посередине. Положил на застежку лифчика! Прижался щекой, что-то нашептывает. Настя засмеялась!
Зубы сами собой сжались.
Черт, сидеть тут жалким терпилой тоже нелепо. Пристроиться к плакучим ивам? Но так красиво танцевать не получится, только шутом себя выставишь.
— Алё, народ! — громко сказала Жюли, отодвинувшись от своего кавалера. — Чего-то мы рано перешли к балету. Тем более у нас на пять уток только три селезня, и один сачкует. Мишань, блесни талантом, запузырь что-нибудь прикольное.
— Слушаюсь, мэм!
