Мишель сумела увидеть, почему у нее болят колени в настоящей жизни. Ей пришлось заплатить большой ценой за свои былые поступки, но теперь она поняла, что может от этого освободиться. Во время глубокого транса она снова вернулась в жизнь ту жизнь в Северной Африке, но в этот раз она не причиняла боли другим, но наоборот, сама испытывала ее, и просила о прощении и милости. Она не могла изменить подробности и факты той жизни, но зато могла изменить на духовном уровне свою реакцию на те события. Такой процесс изменения своей реакции при перенесении в прошлое называется рефреймингом. Он не изменяет факты, но изменяет вашу реакцию на них. Мишель мысленно направляла свет и пожелания исцеления этим заключенным, точнее, их высшим «я», их душам. И она смогла простить себя. «Я знаю, как разорвать этот порочный круг, — говорила она сквозь слезы благодарности. — Через любовь и сострадание».
Она начала выздоравливать. Воспаление ее коленных суставов стало проходить. Она разработала свои колени так, что их двигательные функции полностью восстановились, и это было подтверждено томограммами и рентгеновскими снимками. Теперь стресс ее больше не бил по коленям. Она обрела свободу исследовать и понимать другие более сложные уроки сострадания и сочувствия. Она поддерживала организации, выступающие за отмену использования наземных мин (которые часто становятся причиной ранений ног, делающих людей калеками), а также организации, борющиеся против жестокого обращения с животными. Она заслужила милость.
Мишель не захотела отправляться в будущее, но я знаю, каким оно будет. В этой жизни она продолжит свою гуманитарную деятельность, и с каждым деянием будет продвигаться к лучшему состоянию в своей грядущей жизни и в жизнях, которые последуют дальше. В тех жизнях она будет свободна от физических проблем с ногами, поскольку искупила свои североафриканские грехи. Я не знаю, кем она будет по профессии, кого встретит и полюбит, но знаю, что она все будет делать с ясностью и состраданием.
Глава 4
САМАНТА И МАКС: СОЧУВСТВИЕ
Незадолго до того как я начал писать эту главу, дядя моей жены Кэрол умирал от рака в одной из больниц Майами. Кэрол и ее дядя были очень близки, и для нее этот период стал тяжким испытанием. Я тоже был с ним близок, хотя не настолько. Поэтому, когда я навещал его в больнице, я больше сосредотачивался не на нем, а на Кэрол и на его детях, собравшихся вокруг его кровати. (Его жена умерла много лет назад.) Я ощущал их печаль, боль и скорбь. Это было сочувствием к ним с моей стороны. Сочувствие развивается в нас с возрастом: чем мы старше, тем больше у нас за плечами ситуаций, когда приходится кого-то терять. Я сам потерял ребенка и отца, и мне знакома та боль, когда умирает твой близкий человек. Мне не составляло труда переживать эмоции тех, кто пришел в больничную палату. Я знаю, что такое скорбь, и хотя за последние годы я виделся с детьми дяди моей жены всего несколько раз, теперь я ощущал с ними сильное родство. Я легко нашел с ними контакт, и они восприняли мои слова утешения, почувствовав, что эти слова сказаны искренне. Они мне также сочувствовали.
Примерно в то же самое время в результате землетрясения в Иране погибло около сорока тысяч человек, и сотни тысяч были ранены, а также остались без семьи и без крова. Телевидение показывало ужасающие сцены, как люди откапывают раненых и погибших. Я в ужасе смотрел эти кадры. Здесь уже был задействован другой тип сочувствия — сочувствие на более глобальном уровне, которое, возможно, не сопровождалось теми тягостными эмоциями, которые я испытывал в той больничной палате. Если бы не были показаны кадры последствия землетрясения, то, возможно, я почти ничего бы не почувствовал: это сопереживание было вызвано индивидуальностью самой трагедии, а также тем, что я увидел в телерепортажах.
Я сочувствовал не только жертвам, но и тем, кто их спасал, и в этом сочувствии я ловил себя на мысли, о том, как тяжело жить в нашем мире. Здесь столько болезней, недугов и катаклизмов, таких как землетрясения, ураганы, наводнения и прочие стихийные бедствия, не говоря уже о войнах, убийствах и насилии. Как и многие нации, Соединенные Штаты сразу отреагировали, пообещав прислать помощь — продукты питания, медикаменты и рабочую силу. Тем не менее, нас заверяют, что Иран продолжает являться средоточием зла, и что нам следует ненавидеть его лидеров. Объяви нам, что они представляют для нас угрозу, мы пошли бы против них войной.
Безумие!
Сочувствие — это способность ставить себя на чье-то место, чувствовать то, что переживают другие, быть в их ситуации и видеть их глазами. Когда мы способны к сочувствию, мы можем образовать связь с теми, кто страдает, возрадоваться чьей-то любви, почувствовать радость чьей-то победы, а также понять гнев друга и печаль постороннего человека. Если мы выработаем в себе эту черту, и будем мудро руководствоваться ею, то она станет нам помощником на пути к будущему. Те, в ком не хватает сочувствия, не могут развиваться духовно.
Принцип, лежащий в основе сочувствия — то, что все мы взаимосвязаны. Я начал это понимать в самый разгар холодной войны, посмотрев один фильм о русском солдате. Я знал, что мне, по идее, следовало бы ненавидеть этого солдата, но, видя, как проходят в армии его дни, как он бреется, завтракает, отправляется на учебный бой, я думал: «Этот солдат всего на несколько лет старше меня. Наверно у него есть жена и дети, которые его любят. Возможно, его вынудили сражаться за политические идеи, принадлежащие лидерам, с которыми он не согласен. Мне говорят, что он мой враг, но, неужели, посмотрев в его глаза, я не увижу себя самого? Разве мне говорили ненавидеть самого себя?»
Этот вчерашний русский солдат и сегодняшний арабский солдат — то же, что и ты: у них у обоих есть душа, и у тебя есть душа, а все души — есть одно. В прошлых жизнях мы были представителями разных рас, разных полов, исповедовали разные религии, наши экономические и жизненные условия тоже были различны. Мы будем их менять и в будущем. Стало быть, если мы кого-то ненавидим, с кем-то боремся, или кого-то убиваем, то мы ненавидим себя, боремся с собой, и себя же убиваем.
Сочувствие преподает нам этот урок: оно — из тех чувств, которые мы должны культивировать на Земле как ключевой аспект нашей подготовки к бессмертию. Этот урок усвоить нелегко, в том смысле, что сочувствие должно отзываться не только в нашем уме, но и в нашем теле, поскольку на уровне и ума, и тела мы испытываем боль, тяжелые эмоции, трудности отношений, воспринимаем наших врагов, а также все печали и скорби. Правда мы склонны забывать о других и сосредотачиваться на себе. Но у нас также есть любовь, красота, музыка, искусство, танец, природа и воздух, и мы жаждем поделиться этим. Без сочувствия мы не можем преобразовать зло во благо. И мы не можем воистину проникнуться сочувствием, не испытав его в настоящей жизни, равно как в прошлых и будущих.
Саманта прониклась сочувствием. И это в буквальном смысле изменило ее навсегда.
Саманта была хрупкой девушкой, весившей меньше 45 килограммов. В то февральское утро она сидела в моем кабинете, ссутулив плечи и плотно сомкнув руки на животе, словно сдерживала боль. Одета она была просто: джинсы, свитер, кеды и гольфы, никаких украшений — даже часов. Сначала я принял ее за школьницу, но потом, задав ряд наводящих вопросов, и услышав на них едва внятные ответы, понял, что ей, на самом деле, уже девятнадцать, и что она на первом курсе университета. Родители отослали ее ко мне, потому что из-за плохих оценок ее постоянно мучила сильная тревога и депрессия.
— Я не могу спать, — сказала она едва слышно, так, что мне пришлось напрягать слух. Ее глаза на самом деле были красные от недосыпа.
— Можешь сказать, почему? — спросил я.
— Боюсь провалить экзамены.
— Сразу все?
— Нет. Только математику и химию.
— А почему бы тебе не выбрать другие предметы? — спросил я с недоумением. На самом деле, это был глупый вопрос. Ведь именно эти предметы ей надо было сдавать. Я даже заметил в ней раздражение.
