Похоже, Волков на всех так влияет. Он и во мне пробуждает самые острые чувства и самые низменные инстинкты, но, естественно, Илюхе я об этом не докладываю.
* * *
Я прислушиваюсь к доводам разума и держусь до самой пятницы — поднимаюсь на полчаса раньше будильника, успеваю сделать укладку и нанести идеальный макияж, надеваю только самые крутые шмотки и спешу в школу. Я контролирую эмоции и думаю исключительно об учебе, но, чем дольше наблюдаю за Волковым, тем более красивым и притягательным он становится.
В солнечный день или при ярком освещении его русые волосы превращаются в пепельный блонд, а улыбается он настолько обезоруживающе и мило, что мое глупое сердце замирает и плавится, как мороженое на горячем асфальте. Теперь, после нашего медляка, я знаю, как волшебно он пахнет, и его карамельно-горький аромат то и дело долетает до моего ряда, тревожит сенсоры и бередит душу.
К утру среды все в Сосновом прознали, что Волков — внук Брунгильды, и даже реноме его матушки не испортило впечатления. Он из Москвы, и это сразу вознесло его на восьмидесятый уровень крутости, а мое опрометчивое утверждение, что новенький — девственник, еще сильнее взбаламутило наших и окрестных дур, и они каждую перемену неотступно сопровождают его по всем коридорам и ведут гулять в сад.
На уроках он еще ни разу не отвечал, зато я каждый раз выхожу к доске на негнущихся ногах. К счастью, когда я бьюсь над решениями и распинаюсь с докладами, Волков не слушает — о чем-то увлеченно шепчется с Ингой, а меня накрывает панический ужас оттого, что он вот-вот встанет и объявит всему классу, что они с Бобковой встречаются.
* * *
В пятницу опять активизировался Илюха — подстерег меня за трансформаторной будкой, подхватил под локоть и принялся уламывать рвануть на все майские в Задонск, но я покрутила пальцем у виска, и он отвалил ни с чем — впрочем, ненадолго.
В гордом одиночестве листаю косметический каталог и потягиваю сквозь трубочку столовский яблочный сок, но вездесущий Рюмин, на ходу откусывая рогалик, опускает на мой стол поднос с едой, брякается на свободный стул и заглядывает в глаза:
— Угощайся, Лер. Пойдешь вечером на тусовку?
После нашего поцелуя мне отчего-то неприятно на него смотреть, но вопрос вырывается сам собой:
— А кто там будет?
— Мы с тобой, Ринат, Влад и две крали из Задонска.
Я разочарованно качаю головой:
— Нет, Илюх. Нужно срочно выкатить отцу план ближайшего будущего, а я не представляю, что придумать. Да и мама еще не остыла. Так что, без вариантов. Придется куковать дома.
— Жаль. Ты только звони и пиши мне на выходных, ладно? — он чересчур надолго задерживает руку на моем плече, и даже этот привычный, дружеский жест кажется двусмысленным и лишним.
* * *
Мама нынче не в духе и чернее грозовой тучи: загружает в посудомойку абсолютно чистые тарелки, до блеска полирует вилки и тяжко вздыхает. Днем позвонил отец и огорошил, что не сможет приехать ни в понедельник, ни во вторник.
— Накрылись наши традиционные первомайские шашлыки… Тетя Яна тоже расстроилась, — мама одну за одной уничтожает сигареты, комкает пачку и не слишком успешно прячет слезы.
Зато я от облегчения готова прыгать до потолка — сдались нам эти шашлыки, неизменно заканчивающиеся разборками и мордобоем, да и сплетнице тете Яне, которую я терпеть не могу, гораздо полезнее посидеть дома!..
Но вслух интересуюсь:
— Надеюсь, папа в норме?
— Говорит, подвел кто-то из деловых партнеров… — буркает мама.
Мы обе отлично понимаем, что проблем ему подкинул не партнер, но усиленно создаем видимость, что повелись на его оправдания, и в целом все хорошо.
Что ж, значит, моих утешений маме не требуется, и я, захватив бергамотовый чай и пончик, вероломно отползаю в свою комнату.
В открытую форточку влетают запахи гари, цветения, хвои и ледяной воды, легкий ветерок приносит с берега эхо веселых голосов и грохот ультрамодного бенгера. Становится невыносимо горько, тоскливо и тяжело — движуха у водохранилища в эти минуты идет полным ходом. Без меня.
Строило на пару дней отойти в тень, и обо мне все забыли.
Стиснув зубы, раскрываю учебник по общаге — если тупо вызубрю оставшиеся темы, возможно, отец от меня отстанет, но мне так тревожно, одиноко и жалко себя, что я против воли вслушиваюсь в звуки далекой тусовки и не улавливаю смысл прочитанных параграфов. Впрочем, ничего, кроме пятерок, мне все равно не поставят.
Потягиваюсь, осторожно заглядываю за занавеску, и глаза постепенно привыкают к маслянистому мраку ночи — за забором, оплетенным засохшими стеблями хмеля, вспыхивает желтое окно, в нем плавно движется чья-то тень.
После смерти мужа Брунгильда жила одна и ни разу не включала в нем свет. И до меня вдруг доходит — это и есть комната Вани! Сейчас, когда ребята отрываются на берегу, окно продолжает уютно светиться — значит, его обитатель тоже остался дома!
Он здесь, в нескольких метрах от меня…
Губы дрожат, невидимым хрустальным колокольчиком звенит душа. Я спокойна и счастлива — гашу настольную лампу, падаю на подушку, и сознание сливается с бархатным звездным небом и пьяной весенней ночью.
* * *
Солнечный зайчик настырно лезет в лицо, вынуждая чихнуть и расхохотаться — я просыпаюсь отдохнувшей и с ворохом планов на все выходные. Неожиданно на Сосновое обрушилось лето, из форточек струится почти июльская жара, термометр за стеклом сошел с ума и застыл на отметке в плюс тридцать.
Закрываюсь в ванной, полчаса нежусь в пахнущей персиком пене и, впервые в этом году, облачаюсь в легкий сарафан в голубой цветочек.
Мама сегодня тихая и бледная — подвинув под мой нос тарелку с завтраком, снова застывает у окна с сигаретой, и я в порыве острого сочувствия дергаю край ее футболки:
— Мам, а давай цветы посадим? В кладовке остались семена. Помнишь, в прошлом году вся улица от наших клумб обалдела? Даже блогеры из Задонска приезжали. Дом у нас шикарный, давай и снаружи его украсим!
Мама изображает подобие улыбки, но смотрит на меня с усталостью и снисхождением:
— Лер, ты же знаешь, где инвентарь. Давай сама. Хотя, проще, как и тогда, садовника нанять…
Я ожидала такого ответа, поэтому не особо расстраиваюсь — углубляюсь в пыльную кладовую, с грохотом извлекаю на свет божий грабли, совок, лейку и пакет с разноцветными бумажными конвертиками и, просунув стопы в голенища красных резиновых сапог, бреду в заросший палисадник.
Обложенные белым песчаником клумбы покрылись дерном, почва высохла и потрескалась — работы тут явно ни на один день. Натягиваю тканевые перчатки, опускаюсь на колени и, сдувая со лба выбившиеся пряди, яростно освобождаю от прошлогоднего тлена место для новой жизни. На соседнем участке хлопает дверь и слышатся голоса. Я оглядываюсь и замираю с открытым ртом — кованый забор, разделяющий нас, расчищен от старых зарослей, и двор Брунгильды отлично просматривается.
Молодая стройная женщина в длинной юбке и соломенной шляпе несет пластиковые дуги, за ней вразвалочку идет Ваня и внимательно выслушивает ценные указания.
Он в обрезанных до коленей джинсах, голубой майке и драных конверсах. Блондинистая челка усмирена ободком-пружинкой, широкие плечи светятся бронзой, на левом предплечье темнеет тату, но, сколько ни напрягаю зрение, прочесть его полностью не получается.
Он расслаблен, весел и невыносимо круто выглядит, и я живо припоминаю прикосновение его рук к моей талии, представляю, что мы целуемся, и уплываю…
Как по наитию, он оборачивается и пристально смотрит на меня — на мое легкомысленное платье, испачканные землей перчатки, растрепанные волосы и зажатый в кулаке совок, и его губы… трогает еле заметная улыбка.
Он кивает мне, и я, как ненормальная, улыбаюсь в ответ.
