Часы показывали начало пятого.

«Пятнадцать километров – это часа четыре, не меньше», – подсчитал парень и теперь действительно тихонько застонал, пользуясь тем, что на пустынной опушке его никто не мог услышать. А ведь четыре часа до Дубовежа, потом через городок, и на Пчёлики, а до них ещё пара часов ходу.

Представив, как он, будто солдат проигравшей армии, пропылённый и со сбитыми ногами, шатаясь, входит в Пчёлики, Фёдор застонал снова и едва не пустил слезу от жалости к себе. Трава у последних сосен заколыхалась и на дороге снова показался знакомый парню кот. Он как-то строго взглянул на человека, опять нервно дёрнул хвостом и с достоинством прошествовал мимо пешехода, направляясь в село.

– Тебе хорошо! На четырёх лапах, ать-два, ать-два! – проворчал Федя. Кот остановился, зыркнул через плечо, постоял так секунду-две – и затрусил дальше.

– Дурная голова ногам покоя не даёт… – ругал себя писатель, направляясь следом. – В Пчёлики к ночи! Да хозяева уже могут спать завалиться. В деревнях же вроде рано укладываются. И буду я куковать под забором до утра. А, может, кто подвезёт?

Он с надеждой окинул взглядом то, что походило на главную – и единственную – улицу. Из транспорта на ней виднелась только вросшая в землю «инвалидка» у одного из домов. Судя по тому, что трава плотным заслоном обступала маленькую машинку, с места та не трогалась как минимум с весны.

«А если лошадь?» – с надеждой подумал Фёдор, но ни лошадей, ни телег поблизости не наблюдалось.

«Может, велосипед дадут в аренду?».

На велосипеде он в последний раз катался лет двадцать тому назад, но в святой уверенности, что «тело – помнит!» решил уж лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Луговец в целом напоминал Пчёлики, какими Федя разглядел их на снимке со спутника: те же далеко отстоящие друг от друга дома, где кирпичные, где бревенчатые. Те же необъятные дворы, в которых были и сады, и огородики, и какие-то сарайчики с навесами. Примерно в середине села обнаружился колодец, и парень, давным-давно истративший запас магазинной минералки, с удовольствием напился холодной воды.

«Раз заповедник – должна быть чистая и пригодная для питья!» – решил про себя Федя.

Была возле колодца и скамеечка: толстенное бревно, положенное на два коротких чурбака с вырубленными в них пазами. Присев и откинувшись на стенку сруба, Фёдор ощутил блаженство. Ноги ныли, плечо зудело.

«Надо было перекус хоть какой-то захватить», – подумал парень, устало прикрывая глаза. Потом вспомнились было консервы и печенье, но ни того, ни другого ему сейчас не хотелось.

* * *

– Здравствуй, добрый молодец!

Федя встряхнулся и ошалело закрутил головой. Видимо, он задремал, потому что солнце уже стояло над лесом куда ниже, и тени стали заметно длиннее. Перед Фёдором, добродушно разглядывая его, возвышалась пухлая, с виду ещё очень бодрая и крепкая, старушка. Поверх яркого ситцевого платья в цветочек была надета вязаная жилетка, поверх этой жилетки – ещё одна, из овчины. Голову охватывала целая коллекция платков, верхний из которых был повязан надо лбом затейливым узлом. Примерно так, пожалуй, могла бы выглядеть Солоха с Диканьки, лет через пятьдесят после памятных событий перед Рождеством.

– Здравствуйте, – Федя осторожно огляделся. Рюкзак и сумка были рядом, на скамейке, ровно там, где он их оставил.

– Притомился, путник?

– Есть немного, – парень изобразил извиняющуюся улыбку. – Скажите, у вас в Луговце нельзя кого-нибудь нанять, чтобы до Пчёликов добраться?

– Нанять? – брови старушки поползли вверх и скрылись под платками.

– Ну, может, телегу. Или велосипед в аренду взять?

Собеседница растеряно потёрла пальцем нос. Нос был крупный, мясистый и горбатый.

– Это вряд ли… У нас тут одни старики, возраст уже не тот – на велосипедах кататься. А лошадей никто не держит. Коров только, да и то – две всего осталось на всё село.

– Как же вы справляетесь, если в город нужно?

– Так и справляемся, – пожала плечами «Солоха». – В правлении телефон есть, если «скорую» там вызвать, или ещё что. Автолавка приезжает по вторникам. Ничего, привыкли. А зачем тебе, мил человек, в Пчёлики?

– У меня там домик арендован, – пояснил Фёдор. – На месяц. Отдыхать еду.

– А чего же не электричкой? – удивилась старушка.

– Электричку сегодня отменили, – пожаловался Федя.

– Ах, вон оно что… А у кого же домик снял, ежели не секрет?

Фёдор достал смартфон, открыл файл с подтверждением аренды и зачитал:

– М.К. Холле, улица Верхняя, дом три.

– У Марфушки? – обрадовалась собеседница.

– Эм-м… – неуверенно протянул парень.

– Марфа Киевна, сестрица моя. Младшая, – с достоинством пояснила старушка.

Федя не нашёлся, что на это сказать, кроме как: «Рад знакомству».

– До Пчёликов тебе до ночи не добраться, – продолжала «Солоха». – А в темноте по лесу ходить – плохая затея, заплутаешь. Тут и местные иной раз теряются, а чужому с непривычки… Оставайся в Луговце?

– То есть как это – в Луговце? – опешил парень.

– Так у меня комната есть, – пояснила старушка. – Сдам тебе взамен Марфушкиного домика. Комната-то моя даже попросторнее будет, чем весь её домик. А за оплату не волнуйся, сестрица после мне переведёт сама на карточку.

– Нехорошо как-то… Я же вроде обещал…

– Ты, мил человек, отдыхать приехал? Молоко там, ягоды, фрукты, тишь, благодать, – бабка с благодушным прищуром смотрела на всё больше изумлявшегося Фёдора. – Так какая разницу, тут или в Пчёликах?

– Пчёлики к Дубовежу ближе, – попытался ещё возразить Федя.

– Ну, ежели так… – старушка поразмыслила, потом пообещала:

– А если я тебе велосипед найду? Будешь в Дубовеж ездить, была бы охота.

– Но как же… И перед Марфой Киевной неудобно.

– Да мы из правления хоть сейчас можем позвонить. Предупредишь, так мол и так, с электричкой не получилось, а по ночи через лес идти – она и сама тебе не велит.

– Может, проще тогда такси из Дубовежа вызвать? – предположил Фёдор. «Солоха» хмыкнула:

– Такси? Какое в Дубовеже такси! Нету у нас такси, мил человек.

Она вдруг сунула руку под жилет и из кармашка платья достала паспорт в клеёнчатой обложке. Под обложку были всунуты какие-то чеки, бумажки с записями шариковой ручкой, медицинский полис и пенсионное удостоверение, от чего паспорт походил на упитанный блокнот.

– Вот, чтобы сомнений не было.

Парень хотел было отказаться, но как-то автоматически взял документ, развернул его, прочёл.

– Наина Киевна? Прямо как у Стругацких, – пробормотал Федя.

– Вон как! Начитанная молодёжь-то у нас, – улыбнулась старушка. – А тебя, добрый молодец, как звать?

– Фёдор. Фёдор Васильевич Потапов, – он принялся рыться в рюкзаке в поисках паспорта, но бабка махнула рукой:

– Ладно тебе, не беспокойся. Фёдор и Фёдор. Пойдём, Фёдор Васильевич?

* * *

Изба-пятистенок, сложенная из толстенных – с полметра в диаметре – сосновых стволов, чёрных от времени, дождей и снегов, стояла на дальнем краю села, у самого леса. Фундамент у дома был выложен из не отёсанных камней, окошки оказались не очень широкими, а козырёк над крыльцом поддерживали резные столбики, по виду – ровесники самой избы. На дворе, отделённом от улицы всего лишь реденьким штакетником, имелся собственный колодец, чуть дальше начинался сад. С самого краю в нём несколько деревьев тяжело опустили к земле ветви с золотистыми яблоками.

– Вот тебе, мил человек, и фрукты, – указала на них Наина Киевна.

– Разве они уже спелые? – удивился Федя.

– А как же!

– Я думал, яблоки только к осени созревают…

– Вы в городе совсем позабыли, что, и когда, и как. У вас-то яблоки в магазине и зимой, и летом – одним цветом. Пластмассовые.

– Ну почему, – возразил Фёдор. – Бывают вполне приличные.

– «Приличные!» – фыркнула бабка. – Вот мои попробуешь – других не захочешь. Только сам не рви, тут знать надо, какие спелые. Я тебе нарву и принесу.