Я, как часто со мной бывает, потерял способность связно говорить и начал мямлить, как выражается моя мама.

— Да я... Со слоном, значит... Мне непонятно...

— Что именно? — спросил Карл.

— Непонятно, зачем нам слон.

— Вот-вот! — оживился Папазян.— Объясни, Карлуша, своему сотруднику. Я думал, у вас все знают, да?

— Что ты говоришь, Аветик? — с мягким укором сказал Карл.— Давайте выпьем за нашу Нефертити, которая будет лучшей и умнейшей слонихой в мире.

— Чучело,— буркнул Папазян.

— Ошибаешься, Аветик.

— Электронное чучело,— упрямо повторил Папазян.

— Ну, мы посмотрим. Ладно?.. За Нефертити!

Мы выпили за Нефертити, и Карл, встав из-за стола, принялся расхаживать по комнате, весело поглядывая на фотографии зверей. Затем он потер ладони одна о другую и начал говорить.

— Чем человек отличается от животного? — сказал Карл и посмотрел на носорога.— Разумом? Способностью трудиться? Способностью изготовлять орудия труда?.. Нет, нет и нет! Прежде всего — языком. Наличием второй сигнальной системы. Это раз... Передовая наука,— сказал он гордо, так что сразу стало понятно, кто ее олицетворяет,— передовая наука давно пришла к выводу о принципиальной неразличимости естественного и искусственного интеллекта. Это значит, что мы можем построить машину, неотличимую по интеллектуальным параметрам от человека или животного.

Карл сделал жест рукой, объединяющий зверей на стенах и нас с Папазяном.

— Следовательно,— продолжал он, снова наливая коньяк и возобновляя прогулку по комнате со стаканом в руке,— следовательно, пришла пора распространить вторую сигнальную систему на все живое. Мы не можем научить зверей и птиц говорить. Такие попытки были и закончились неудачей. Но мы можем создать искусственный организм, снабдить его человеческим языком и использовать в качестве переводчика между нами и животным миром. Говорящие птицы, рыбы, говорящие собаки и слоны — насколько они расширят наши возможности и объединят все живое на основе человеческого языка!

Карл сделал паузу, обвел нас взглядом и отхлебнул коньяк.

— Пятая колонна,— сказал Папазян.— Шпионы в животном мире.

— Я тебе удивляюсь, Аветик,— сказал Карл.

— Обман получается,— твердил Папазян.

— Поразительная узость мышления! — вскричал Карл.— Тебе не нравится торжество разума? Зачем ты цепляешься за идеалистические штучки? Разум настолько могуч, что может познать себя до конца и воспроизвести искусственно.

— Дорогой, ты понимаешь себя до конца?

— Что касается логики мышления — да! — заявил Карл.— Эмоции и желания мне не всегда понятны, но я стараюсь управлять ими. Или пренебрегаю«

Папазян с сомнением почмокал губами.

— Вам-то, надеюсь, это понятно, Тихон Леонидович? — спросил Карл.

— Да! — с готовностью вслух ответил мой разум. «Не совсем»,— уклончиво отвечали про себя чувства.

— Ну и прекрасно. А он,— Карл кивнул на Аветика Вартановича,— убедится в нашей правоте после испытаний Нефертити.

— Но почему все же именно слон? — спросил я.

— Достаточный объем для размещения аппаратуры. С миниатюризацией у нас пока еще неважно. Попробуйте-ка сделать искусственного комара,— сказал Карл.— Это первое... Высокий интеллект естественных слонов, избранных для контакта. Это второе. И, наконец, третье — имеется удобный объект для общения по кличке Хеопс в хозяйстве Аветика Вартановича.

— Ох, Карлуша... — покачал головой Папазян.

— За что я тебя люблю? — засмеялся Карл, садясь на тахту рядом с Папазяном и обнимая его за плечи.— Что-то в тебе есть, Аветик, ей-богу! Давай выпьем!

Я шел домой. Армянский коньяк переливался во мне всеми цветами радуги. Я испытывал эйфорию. Идея Карла о контакте с животным миром показалась мне чрезвычайно заманчивой и даже благородной. Это стояло в одном ряду с проблемой контакта между цивилизациями. Электронные звери, не отличимые от настоящих, распространятся по земле, рыбы поплывут в океанах. Они не только сообщат нам о своих живых братьях, но и расскажут им о людях на своем языке. Мы объединимся и поймем друг друга до конца.

Перед самым домом дорогу мне перебежала черная кошка.

— У, зараза! — крикнул я, пытаясь догнать и пнуть ее ногой.

Нет, нелегко нам будет наладить контакты!

Когда мы прощались, Папазян шепнул мне, чтобы я зашел к нему завтра в зоопарк. На следующее утро я отправился. Папазян ждал меня в своем маленьком кабинете. Без долгих разговоров мы пошли к Хеопсу.

Был жаркий летний день. В зоопарке бегали дети с мороженым. Возле вольера Хеопса была плотная толпа. Хеопс неподвижно стоял поодаль, глядя поверх людей. Его приманивали булками и конфетами, звали к ограждению, но он оставался безучастен. Хобот Хеопса раскачивался, будто тяжелая цепь.

— Думает,— сказал Папазян, посмотрев на слона с грустной любовью.

— О чем? — спросил я.

— О чем, Тиша, все думают? О счастье... Вот сделаете вашу слониху, она вам и расскажет, о чем слоны думают.

Дети бросали Хеопсу конфеты. Слон нехотя подобрал одну, отправил в рот и побрел к ограждению, как на службу. Толпа заволновалась, в слона полетели булки.

— Одинокий он... Старый стал, совсем одинокий,— сказал Папазян, и глаза его подернулись влагой.— Скучно ему, Тиша, понимаешь? Я потому согласился, что жалко его.

— На что согласились? — не понял я.

— На контакт согласился,— важно сказал Папазян.— На контакт. Слониху вашу поместят к нему для общения. Я тебя прошу по-дружески — следите за ней. Боюсь, обидится Хеопс, не переживет. Подсунем куклу вместо человека... то есть слона. Помягче ей характер сделайте, поласковее, Тиша. Понимаешь?

Аветик Вартанович волновался и сопел, глядя, как Хеопс вяло расправляется с булками.

— Думаешь, ему булки хочется? Он тактичный слон, Тиша. Людей не хочет обижать. Люди пришли в воскресенье, хотят слона кормить, радоваться хотят. Он работает...

Мы прошли вдоль клеток и вольеров. Папазян отдувался, бормотал что-то, иногда делал в блокноте какие-то пометки. Звери провожали его глазами.

— С другом и в клетке хорошо,— сказал Папазян.— Можно жить... Жить можно.

Он остановился у клетки, где жили лев с львицей.

— Ахиллес Бенедиктович, дорогой, какие жалобы? — обратился он ко льву.— Мясо свежее?

Лев зевнул и сделал движение, будто пожал плечами.

— Из Ростова пишут, у сына львенок родился. Дедушкой стали, поздравляю,— серьезно сказал Аветик.

Лев посмотрел на львицу с затаенной любовью. Она подошла к нему и легла рядом.

— Он понимает? — спросил я.

— Ш-ш! — приложил палец к губам Папазян, поспешно отводя меня от клетки.— Обидится смертельно! Подумает, что Аветик профанов к нему водит,— зашептал он.— Прости, пожалуйста! Он все понимает. И все они — все понимают,— раздельно произнес Папазян.

6. МОНТАЖ НЕФЕРТИТИ

Прошло еще два месяца, наступила осень. Мы взяли обязательство — к концу третьего квартала закончить монтаж Нефертити. Я бегал по КБ-квадрат, вернее — летал на лифте с полным реестром всех органов и частей тела слонихи. Это называлось спецификацией изделия.

Я ставил галочки рядом с наименованием готовой продукции. Ее свозили в сборочный цех на первом этаже и раскладывали по порядку.

Глаза слонихи я сам лично доставил на место в кармане. Они были упакованы в полиэтиленовые мешочки. Это были красивые голубые глаза. Когда я положил их рядышком на полку, они равнодушно поcмотрели на меня сквозь прозрачную пленку.

«Ты у меня еще поглазеешь!»—с неожиданной злобой подумал я. Вообще, глядя на груды упакованных частей Нефертити, я все более проникался нелюбовью к нашему предприятию. Карл же Непредсказуемый откровенно радовался. Он регулярно заходил на склад готовой продукции и рассматривал органы, повизгивая от удовольствия. Надо сказать, ребята постарались. Желудок, печень, пищеварительный тракт радовали изяществом и экономичностью форм. Наши химики нахимичили в желудке отличный генератор электроэнергии. Желудок мог переваривать любую органику — даже яды. Он из всего вырабатывал постоянный ток напряжением тридцать шесть вольт. Нефертити была низковольтной слонихой — из соображений техники безопасности.