— Ответ отрицательный. Кстати, об этом я мог бы сообщить вам и по телефону. Если человек ни разу тут не был, то и соответствующих сведений у нас нет, а значит, если я вам это скажу, закон о защите персональных данных не будет нарушен.

— О-очень странно. — Она встала и нервно зашагала по комнате. — А можете посмотреть, не за регистрировался ли Шилль на какой-нибудь курс в обозримом будущем?

— Могу только повторить, инспектор, ответ отрицательный.

— Буду откровенна: ваше имя фигурирует в личных записях этого человека, и у нас есть повод для беспокойства… Точнее, так: мы пытаемся понять, как ваше имя туда попало, потому что, по нашим сведениям, в реальности вас не существует. В едином регистре сведений о населении мы не нашли человека по фамилии Омананда. Поверьте, это нас весьма насторожило.

— О, — тихо произнес он, сложив ладони перед грудью, — теперь понятно. Позвольте мне избавить вас от беспокойства: это духовное имя, я принял его во время поездки в Индию. Два года я прожил при тайском храме в Сарнатхе. Название вам что-нибудь говорит? — Прочитав на лице инспектора отрицательный ответ, Омананда продолжил: — Изначально я прибыл туда всего на семь дней, но накануне отъезда получил известие о смерти друга. Представьте, вы целую неделю медитируете, у вас нет никакой связи с внешним миром, а когда вы наконец снова включаете телефон, на вас первым же делом сваливается ошеломительнейшая новость.

— Мои соболезнования.

— В них нет необходимости. Более того, я очень благодарен судьбе, что так случилось. Самсара Чакра, что тут еще сказать. — Он указал на плакат с деревянным колесом. — В буддизме смерть — это не печаль, а новое начало. Вы наверняка слышали об этом. Возвращаюсь к своему рассказу: мой друг умер от укуса…

— От укуса?

— От укуса осы. Аллергический шок. Догадываетесь, какое значение имел для меня данный факт?

— Э-э-э… — растерянно промямлила инспектор.

— Ну, это ведь чрезвычайно знаменательно, разве нет? На другом континенте человека ужалило маленькое насекомое, и это подталкивает меня, находящегося за многие тысячи километров, к решению уйти в монастырь и стать монахом. Оса могла бы пролететь другой улицей, повернуть вправо, а не влево, осы вообще мгновенно меняют траектории полета, но нет, она выбрала тот путь, который выбрала. Как знать, если бы не эта оса, возможно, я сейчас тоже служил бы в полиции!

— И правда, — поддакнула Танненшмидт.

— Именно этому мы и пытаемся научить тех, кто приезжает к нам на курсы, сосредоточенности, чуткости, вниманию к мелочам. Первые несколько дней випассана-медитации вы фиксируетесь на небольшом участке между носом и верхней губой, на том, что там происходит, что вы там чувствуете, что вы при этом испытываете. Это очень захватывающее, очень глубокое переживание.

Танненшмидт недоверчиво постучала указательным пальцем по тому месту между носом и верхней губой, которое только что упомянул ее собеседник.

— Но позвольте, каким образом это связано с вашим именем?

— На все сто процентов, инспектор. В слове «Омананда» священный слог «Ом» сочетается с радостью. Ананда — тот, кто приносит радость. Понимаете?

Она только покачала головой.

— А «Эгон»?

— Тут ровным счетом нет ничего необычного, это мое имя по паспорту. Желаете проверить?

— Да, если позволите, — ответила Танненшмидт и вскоре держала в руках официальное удостоверение личности с фотографией.

В жизни Омананду, к сожалению, звали Эгон Спок.

После беседы в кабинете Омананда повел инспектора на экскурсию по территории «Тихой обители», и чем дольше она длилась, тем тоскливее становилось на душе у Танненшмидт. Полуденный туман готовился смениться вечерним, мощеный двор тускло освещали немногочисленные фонари. «Теоретически, — рассуждала про себя инспектор, — нельзя исключать, что Эгон О., с которым собрался покончить Шилль, это и есть Омананда, но теоретически же речь может идти о любом другом живущем на земле Эгоне О., а то и вообще ни о ком конкретно. Вместе с тем нельзя исключать, что какие-то подсказки сможет дать Констанция Камп, но и это, увы, возможно лишь чисто теоретически».

Омананда шагал впереди и разговаривал с инспектором ровным и спокойным тремоло. Он обещал помогать следствию, насколько это будет в его силах. В то же время, даже если бы он захотел и получил соответствующее разрешение, он не смог бы сказать, где находится тот или иной участник ретрита. Плана расселения у них нет, все сами выбирают себе место, мужчины на западной стороне, женщины на восточной. Если нет ордера на обыск или арест, он не вправе устраивать тут перекличку, ибо для собравшихся это будет равносильно прекращению курса, ведь медитацию нельзя выключить и снова включить, ведь она не электроприбор.

Они прошли по двору, охраняемому черным скелетом каштана, и приблизились к залу для медитаций. За окнами горел свет, и с улицы было видно, что происходит внутри. Люди сидели на полу, большинство из них в позе лотоса, закутанные в пледы и накрытые пледами, отчего каждый напоминал горку, из которой сверху виднелась шевелюра, а снизу ноги. Они расположились друг рядом с другом, точно школьный класс, школьный класс в трансе, или шахматные фигуры в еще не начавшейся игре, а в дальнем от входа конце зала, на небольшом возвышении, восседал молодой человек, который тоже медитировал.

По оценкам Танненшмидт, в зале было человек восемьдесят. Ее взгляд блуждал по рядам. Некоторые из медитирующих держались прямо, другие склоняли головы. Судя по всему, их глаза были закрыты. Никто не двигался с места.

Заглядывая в окна, точно вуайеристка, инспектор гадала, дышат ли вообще эти люди. Сначала она попыталась вычислить Констанцию по цвету и длине волос. Среди подходивших под заданные параметры были те, кто собрал волосы в хвост, оставил их распущенными, зачесал назад, повязал платком… В какой-то момент взгляд Танненшмидт упал на копну каштановых волос, и она уже обрадовалась, что отыскала Констанцию, но быстро разочаровалась, когда посмотрела на обладателя каштановой шевелюры с другого ракурса и увидела на его лице бороду.

По двору пронесся порыв ледяного ветра.

В остальном же ни в зале, ни снаружи не происходило ровным счетом ничего. Омананда оставил Танненшмидт и пошел звонить в гонг. Они договорились, что, когда медитация завершится и участники курса отправятся на ужин, инспектор встанет у выхода и будет искать в толпе Констанцию. При этом, предостерег Омананда, ей не следует заговаривать с кем бы то ни было, дабы не посягать ни на чью духовную автономию. Танненшмидт заняла позицию там, где он ей велел, и приготовилась ждать. В руке она сжимала листок бумаги, на котором большими буквами было написано: «Констанция Камп».

Свет, льющийся из окон зала на затуманенную улицу, тусклым пятном выхватывал ее силуэт из сумерек. Стояла невероятная тишина. Но вот прозвучал гонг, и в зале началось оживление. Люди, только что казавшиеся безжизненными, приходили в себя, потягивались и позевывали, вставали, собирали свои вещи и пледы. Кто-то медленно и неуклюже взбил подушку и положил ее на место. Все продолжали хранить молчание. Соблюдая дистанцию, участники по одному выходили из зала и шествовали мимо Танненшмидт, не поднимая глаз. Инспектор с плакатиком в руке выглядела как встречающая в аэропорту, никто не обращал на нее внимания. Омананда тихо подошел к ней.

— Говорил же я вам, это не сработает. Наши подопечные путешествуют внутрь себя, освобождаясь от эмоциональных предрассудков и ментальных ограничений. Они видят, насколько мимолетны все переживания, которые они испытывали до сих пор. То, что они считали своими взлетами и падениями, на деле является лишь мимолетными переживаниями, временными явлениями, не более того. Не волнуйтесь, инспектор. Воспринимайте гнев как энергию, которую вам даруют. Пытайтесь принять дар гнева с благодарностью.

Поскольку Омананда говорил очень тихо, до Танненшмидт его речь долетала лишь частично. Она ощущала, что внутри действительно нарастает гнев, но решила сдержаться. Мимо, спотыкаясь, прошла женщина, чем-то похожая на Констанцию Камп, и посмотрела сквозь инспектора, словно той не существовало, а именно этого, кстати, сейчас и хотелось Танненшмидт.