«Хорошо, что Кару уже вышла замуж», – только это и утешало. Одно дело, когда нагуленные дети были в роду черт знает когда и у кого, другое – когда они появляются здесь и сейчас. Такое пятно невозможно скрыть, и при их «богатстве» на него никто не станет закрывать глаза. А Столица только казалась огромной и легкомысленной. Там все обо всём знали, и в домах, вроде дома Диты, пусть и притворялись, что не помнят изгоев, на самом же деле, внимательно следили за их провалами и несчастьями.

Пообедать не получилось – кусок не лез в горло. Ун повторял, что все это его больше не касается, что Тии он ничего не должен, и что она теперь сама по себе – но мысли все равно возвращались к ее мольбе о помощи.

«Побирайся», – Ун представил, как она будет бродить где-нибудь в Западном парке с протянутой рукой, и не смог удержаться от едкой ухмылки. Может быть, сержант Тур не так и не прав? Может быть, и есть где-то его боги, и они воздают по заслугам подлецам и предателям?

«Побирайся».

Или беги к господину Ирн-шину, объясняйся, проси. Хотя зачем объясняться? Он и так знает, и только сидит и ждет, когда же перед его благодетельной особой согнут спину.

Можно было так ей и написать: «Побирайся». Если бы не мать, на мизерном содержании которой Тия попытается продержаться в первое время. Если бы не отец, которого станут вспоминать как «Тот изменник, у которого дочь под забором...» И если бы не чертов ребенок. Этот проклятый выродок... Ун удрученно вздохнул. Нет. Он хотел, да что там – старался, но не мог по-настоящему возненавидеть его. Тия была главной виновницей всех грядущих бед, а ребенок станет их главной жертвой. А еще дети Кару и все их будущие поколения. Если кровный отец не признает его хотя бы и для регистрации в министерстве семьи – что будет дальше? Ребенка запишут как полураана? Просто на всякий случай, чтобы потом, много лет спустя, не портить чужую родословную таким супругом? Полураан в их семье?

Ун понял, что сжимает в ладони согнутую ложку и медленно опустил ее рядом с тарелкой.

Какой позор. Повезет, если Тия докажет, что не выезжала в последний год из Столицы. Тогда, возможно, еще обойдется. Все-таки в сердце Империи кого попало не пускали. Повезет, если имя прадеда, которое не захотят пачкать высшие чины, выручит их и теперь.

Но пусть эту историю и получится замять – от правды не спрячешься. И у правды этой навсегда останется очень уродливое лицо.

Ун надеялся, что за ночь мысли и чувства его успокоились, но Лими было не обмануть.

Она сразу поняла, что что-то не так, снова принялась расспрашивать, что же у него болит, и не отстала, пока не заставила рассказать обо всем. Но вместо ужаса и возмущения ее глаза засверкали почти что восторгом.

– Когда ты увидишь их? – спросила Лими, пока они шли в девятый квадрат к очередной натертой лапе.

– Не знаю. Они далеко. Я сказал, чтобы им отправляли часть... часть моего хлеба. Думаю, этого хватит.

Он весь вечер потратил в администрации, чтобы разобраться, как переписать сестре три четверти своего жалования. Хотел сразу отправить письмо и сообщить, что не желает больше о ней слышать, но потом остыл, подумал еще раз и решил порвать все связи позже, когда узнает, мальчик там или девочка.

– А я тоже племянница, – сказала Лими с гордостью. – У моей матери есть сестра.

– Да? – удивился Ун. – Кто она? Я ее видел?

– Ее увезли, – ответила Лими, перехватывая сумку и чуть подпрыгивая: она всегда так делала, когда нога начинала болеть сильнее. Ун взял девушку под локоть. – Ее увезли в хорошее место очень давно. Я тогда была детенышем. Много дождей назад.

– А-а.

– Когда у тебя будет картинка ребенка, покажешь?

Ун сомневался, что Тия пришлет ему фотографическую карточку, да и не был до конца уверен, что хочет ее увидеть, но пообещал, надеясь, что Лими скоро забудет обо всем. И ошибся.

Этот ребенок еще не успел родиться, а о нем уже задали больше вопросов, чем об иных взрослых спрашивали за всю их долгую жизнь. Каждый день Лими снова и снова напоминала Уну об этом позоре, хотя порой ее вопросы были даже забавны в своей абсурдности.

– А когда у ребенка появятся пятна?

– В смысле, когда появятся? – Ун даже не сразу понял, о чем речь. – Рааны с пятнами рождаются. Мы же не олени, чтобы у нас шкура менялась.

Что такое «олени» Лими не знала, пришлось объяснять. Он даже откопал в библиотеке и пронес ей тонкую энциклопедическую книжку с рисунками зверей со всего света, в тайне надеясь, что теперь-то она точно уймется по поводу приплода Тии, и снова ошибся. Вопросы не прекратились.

Его спасло только возвращение Сан в начале второго месяца осени. Был душный четверг, Ун приканчивал порцию печеного картофеля, когда за окном столовой медленно и почти торжественно прошел сержант Тур, таща на загривке тяжелый походный мешок. Уже через час Ун передавал Сан записи. С их последней встречи ее лицо заострилось сильнее, дробленое пятно на щеке как будто чуть потускнело, но в остальном это была старая добрая Сан – в широкой шляпе и тяжелых ботинках. Сан, которую он знал до ее внезапного побега или «отпуска», Сан, какой она была до заказа на детенышей.

Забирая бумаги, она схватила его за запястье горячими пальцами, посмотрела прямо в глаза долгим решительным взглядом и прошептала:

– Спасибо тебе, Ун. Когда я получила письмо Тура... Я... Я... Ты молодец. Знай, я тоже больше их никогда не предам.

Ун неопределенно пожал плечами. Да, это была старая добрая Сан. Самая странная раанка на свете, даже куда страннее господина Ли-шина – его навязчивые идеи быстро выветривались, она же оставалась верна себе. Надо было побыстрее прощаться и убираться восвояси, и Ун спросил, во сколько ему зайти завтра за распоряжениями, и получил совершенно неожиданный и неприятный ответ:

– Подходи к десяти. Раньше не надо, хочу выспаться, а после десяти сразу и отправимся – как же я рада, что снова смогу видеться с ними каждый день!

Все значение и тяжесть этой новости Ун осознал сразу.

Лими, увидев Сан на следующий день, сначала бросилась к ней, забыв обо всех порядках, обняла, пища что-то и болтая о всякой ерунде. Но позже и до нее дошло. Когда они уже почти два часа носились за Сан от квадрата к квадрату, Ун поймал на себе тоскливый синий взгляд. Он подошел ближке, чуть наклонился к Лими и тихо сказал:

– Потом как-нибудь поговорим.

Правда, глядя на бодрую Сан, дорвавшуюся до обожаемого зверинца, он бы не стал утверждать, когда именно наступит это «потом». Она не давала ему никаких поручений, и по каждому малейшему поводу бегала за стены сама – только и оставалось, что работать охранником, приходить и уходить вместе с ней. Что ж, по крайней мере, он все-таки виделся с Лими и мог приносить ей еду и газетные вырезки. Сан против этого ничего не имела, даже наоборот, посмотрела на него с уважением:

– Она любит пироги? Может, приносить еще сыр? Как же я сама не подумала...

А потом, через неделю, Лими не выдержала и показала ей свою тетрадь. Сан перелистывала страницы, густо изрисованные значками, так, словно ей дали каталог императорского музея с цветными репродукциями. Она округляла глаза, качала головой, иногда охала.

– Очень красиво! – наконец, воскликнула Сан, безжалостно коверкая произношение звериного наречия.

– Это Ун подарил.

Сан обернулась на него. Ун хмыкнул, как будто ничего такого тут и не было. А если подумать, то подарил, и что? Почему вожаки, часто ленивые, избегавшие своего долга, получали и сарай покрепче, и еду пожирнее, а Лими, которая мучилась со своей ногой и все равно рвалась помогать другим, не заслуживала пусть бы и такого пустяка? Странно было не то, что он что-то там подарил. Странно было, что они ничего не дарили ей до этого.

Еще через три дня им наконец-то повезло. Сан оглядела пару полосатых, а потом спрятала обеззараживающую мазь в сумку, щелкнув замком, и сказала:

– У меня дела в конторе. Закончите тут сами. И не забудьте измерить рост Рыжика.