Знал, что вернуть и найти невозможно, что у времени нет ни обратного хода, ни объездных путей — оно прямолинейно и безжалостно, хотя поэт и сказал однажды, что время-де цветет, как черемуха. Знал. Однако почувствовал себя странником, вернувшимся через много лет, после столького разного к той единственной, дороже и слаще которой нет. Знал, что никогда об этом не скажет, потому что в натуре человеческой желать, чтобы любили тебя и только тебя, а не еще чью-то тень или чей-то отблеск, который по прихоти воображения вдруг будто бы упал на тебя. Но Любочка, именно Любочка в тот миг перелилась в эту женщину и в ее облике была рядом.

Досадуя на собственную слабость и чувствительность, Пастухов отвернулся:

— Вы и в самом деле убиваетесь, как Андромаха над Гектором… Гордиться надо, что в вашу честь четверо мужиков устроили такое ристалище…

Эти слова возымели действие. Когда повернулся, перед ним была почти прежняя Дама Треф.

— Извините, — сказала она, — я забыла, что вы не первый раз получаете трепку из-за женщин.

Нашелся, ответил, как самому показалось, достойно:

— Женщины стоили того.

Сам, правда, почти сразу почувствовал некоторую двусмысленность этих слов, но бог с ними, словами…

Ничего из вещей не было украдено — уже хорошо, начали запихивать их в рюкзаки, сняли палатку, и тут Лиза заторопилась, стала тревожно оглядываться по сторонам.

— Не бойтесь, — пытался успокоить ее, — они не вернутся.

— Так я вам теперь и поверила…

Тогда он достал охотничий нож, который брал в такие походы, раскрыл его и положил рядом.

— Успокойтесь, вот оружие.

— Но их трое…

И в этот момент снова послышался стрекот вертолета. Он возвращался прежним путем. Сделал широкий круг над Прекраснейшим, огибая Шуври и Хриколь. Над полянкой крикнул из поднебесья:

— Граждане отдыхающие и жители Крыма! Ввиду высокой пожарной опасности наши леса закрыты для посещения. Приказываю вам немедленно покинуть лес…

— Вот видите, — сказала Лиза.

— Что?

— По-моему, он дает нам понять, что  э т и  где-то рядом…

Она боялась, и Пастухов не стал спорить. Медлить, искушать судьбу и в самом деле не стоило. Они двинулись вниз, к морю, срезая петли лесной дороги, сокращая путь к терракотовым холмам.

Уже внизу, на подходе к селу, Лиза сказала:

— Не могу я все-таки понять этих… не знаю, как их назвать.

— А у них один расчет: никто не захочет рассказывать о своем позоре. Для них важна только собственная безнаказанность. Остальное не имеет значения. Нелюди.

— А вы не боялись? — вдруг спросила она. Нечестный, в сущности, — нет, просто неправомерный — вопрос, хотя и дает возможность задним числом выставить себя храбрецом. Может, этого она и ждет, хочет? Но разве в этом суть и это важно?

Какой он храбрец? Просто не мог иначе, должен был лечь костьми, но не дать ее на поругание, хотя будь тут любая другая женщина, вел бы себя так же. Да что говорить! Пастухов ответил:

— Боялся. Сраму.

В селе, совсем «не южнобережном», неуютном и пыльном, несмотря на свое нынешнее название — Приветное, — задерживаться не стали. Заторопились к морю — оно было километрах в полутора-двух.

Купание освежило и как-то разом отодвинуло в прошлое недавние события, хотя царапины и ссадины по-прежнему щемили, а на боку багровел кровоподтек. К счастью, физиономия почти не попорчена — это Пастухов думал уже о будущем, о встрече с мамой, Зоей и Олегом. Вдаваться с ними в объяснения не хотелось.

Потом пришлось долгонько ждать попутной машины в тени чахлых деревьев. Их подхватил полупустой автобус. Устроились на заднем сиденье, и скоро Лиза опять дремала у него на плече. Жаль было, что она не увидит здешних окрестностей, причудливо-извилистой горной дороги — таких почти не осталось в Крыму, но жаль было и тормошить ее — досталось бедняге. Да и прелесть этих скупых, засушливых мест с серыми шиферными обнажениями, покрытыми кое-где клочковатой травой, с колючками терна, шиповника и держидерева, с жалкими деревцами порослевого дуба по сердцу далеко не каждому, а только человеку своему, знающему, любящему…

Автобус подбросил их к старой части Алушты, к рынку. Давно Пастухов не был здесь. Когда-то эти маленькие, приземистые домишки из камня-дикаря, бывшие торговые ряды, закоулки, дворики, узкие, кривые улочки казались провинциальными, жалкими, неинтересными, скучными, потому что были с детства привычны. А сейчас и в них, остатках древнего города, лепящихся вокруг башен времен Юстиниана, нашел свою прелесть. И уже думалось: жаль, если на них когда-нибудь поднимется чья-то рука. А ведь поднимется. И стекляшка современного универмага, построенного здесь, была зримым тому подтверждением.

Впрочем, универмаг оказался кстати. Зашли купить Пастухову рубашку — не ходить же по городу-курорту в майке (неприлично) или в свитере (явно не по сезону). Поскольку положение было безвыходным (хоть чем-нибудь, а прикрыть наготу надо), то и настроились соответственно — на юмористическую, сколь это возможно, волну. А в результате пережили, выбирая покупку, несколько забавных минут, и Пастухов вышел в новой рубахе без всяких дурных чувств, справедливо полагая, что здесь его все равно никто не знает, поэтому можно надеть что угодно.

Время шло к шести. Пора было поесть и подумать о ночлеге. Переполненные общепитовские точки отнюдь не привлекали — решили обойтись остатками походных припасов, подкупив кое-что на рынке. Получился роскошный натюрморт. Помидоры Лиза выбрала какого-то экзотического лилового сорта. Они были плоские, разлапистые, легко ломались и на изломе казались покрытыми изморозью, перцы были один другого ярче, поистине красавцы перцы, лук — сочный, крупный, но без стрелки, соленые огурчики — маленькие, упругие, хрустящие и ароматные…

Устроились на скамейке в тенистом, укромном уголке, который удалось найти не сразу. Однако уже вскоре появился молоденький милиционер, с деланным равнодушием прошел мимо.

— Не распиваем, — негромко, но внятно сказал ему вслед Пастухов.

— Опять задираетесь… — усмешливо заметила Лиза немного погодя.

— Наоборот, облегчаю человеку жизнь и службу… Тем более что нездоровый интерес вызываете у него вы, а не я.

— Я? — переспросила Лиза.

До чего приятно было так вот болтать за совместной трапезой, безобидно поддразнивая друг друга.

— Да. Есть в вас что-то опасное, будоражащее воображение…

— Однако…

— И все-таки. Я в своей пролетарской робе вне всяких подозрений. Сразу видно: ни чеков, ни бон, ни тем более валюты. Скромный труженик пера…

Ночлег нашли недалеко от троллейбусной станции. Квартирная хозяйка проявила было желание пообщаться. Полистав паспорта, спросила:

— Вы что — нерасписанные? И живете врозь?.. Вот и у меня дочка. Сколько ни говорю — как горохом о стенку. Ничего, мол, мать, в современной жизни не понимаешь. А что понимать, когда третий аборт делает… У вас, конечно, другое дело — люди в возрасте, а она у меня молоденькая, двадцати еще нет…

— Извините, — сказал Пастухов, — мы устали. Спать будем.

— Где ж это вы бродили? Нет чтобы пожалеть себя. Не сидится людям…

— Извините. — Пастухов постарался придать голосу твердость. — Нам завтра вставать в половине шестого.

— Да я каждый день в пять встаю…

— Извините. Спокойной ночи.

— Какая ночь, когда программа «Время» еще не кончилась…

Однако ушла. Ушла, оставив после себя, как отраву в стоячей воде, неприкаянность.

— Зачем вы ее так? — упрекнула Лиза.

— Не смог иначе. — И вдруг взорвался: — Не переношу душевной глупости, именно глупости, юродства, выставления напоказ своих несчастий. Кто мы ей, чтобы говорить об абортах дочери?

— Может, потому и говорит, что чужие, завтра уедем, и можно не бояться пересудов.

— Тогда зачем сует нос в чужие дела? Или это входит в сервис? Полотенца бы лучше поменяла…