Запах серы в одном случае и «аки обри, их же несть племени ни наследка» — не так ли задумано в другом?»

«К чему это она?» — подумал Пастухов.

«Перед опыливанием виноградников, — писала тетя Женя, — необходимо примешивать в серный концентрат одну треть извести-пушонки. В период цветения следует применять только чистую серу… Особое внимание надо обращать на Мускаты, Педро-Хименес, Токайские и Каберне… Господи!

Сады и виноградники остались, но как же люди? Неужто и впрямь «аки обри»?..»

На этот раз Пастухов не задавался вопросами — о чем это и зачем. Только поразился стечению обстоятельств: нужно же было, чтобы, вернувшись от Василия, он раскрыл именно эту папку, чтобы именно она оказалась наверху!

Ответ же на возможные вопросы был на следующей странице, исписанной незнакомым, чужим почерком.

«Я была в то время помощником секретаря горкома ВКП(б). Секретарем был Татарин, а председателем горисполкома — Грек. Фамилии называть не буду, они достаточно в наших краях известны.

Грек был командиром, а Татарин — комиссаром партизанского соединения. В лесу я с ними почти не сталкивалась, сказывалась разница в положении: они — большие начальники, а я была заброшена в Крым вместе с группой других рядовых функционеров всего месяца за полтора до освобождения.

Замечу попутно, что в силу сложившихся обстоятельств эти полтора месяца стали для всех нас в горах очень трудными. Как-то мне пришлось прочитать, что Семнадцатая немецкая армия оказалась весной сорок четвертого года в Крыму в положении загнанного зверя. Охотники — Четвертый Украинский фронт и Отдельная Приморская армия — должны были вот-вот нанести ей смертельный удар, а покамест мы кидались на этого зверя, выдирали у него клочья шерсти. Естественно, и нам крепко доставалось. Но не о том сейчас речь.

После освобождения меня сделали помощником первого секретаря. Должность неприметная, но требующая весьма большой степени доверия.

Однажды меня пригласил к себе Начальник управления НКВД. Я ему понадобилась для лучшего осуществления операции…»

Кто же это такая? — подумал Пастухов. Судя по всему, с теткой у нее были достаточно доверительные отношения. Записка-то никому не адресована, значит, написана для нее, тети Жени…

«Уже потом, размышляя и сопоставляя факты, — читал Пастухов дальше, — я вспомнила, что Грек — председатель исполкома — незадолго до того исчез, куда-то уехал. Это было, конечно, неспроста. Позже мне говорили, что он был предупрежден. Думаю, что кем-то вроде меня, узнавшем об операции. Вскоре он, кстати, вернулся в Крым. К грекам относились сравнительно либерально. Хотя последовательности, логики в этом не было. Многие греки были высланы, а тех из них, кто участвовал в подполье, тот же Начальник запретил вносить в списки подпольщиков и партизан. Вообще по нашему городу из этих списков велено было вычеркнуть всех высланных, будто их никогда здесь и не было.

Предполагалось провести объединенное заседание бюро горкома и райкома партии. На нем должны были присутствовать люди Начальника, и моей задачей было рассадить их среди татар, составлявших часть членов бюро, наилучшим образом.

О повестке дня заседания было сказано: выселение проституток из города.

Итак, я знала об операции, о ее истинном содержании и даже улавливала усмешливый подтекст в том, как сформулирована повестка дня. Чувствовала себя гадко. Во-первых, потому что относилась к самому Татарину, своему непосредственному начальнику, уважительно. А во-вторых, видела, хотя и не решалась самой себе в этом признаться, в происходящем обман, фарс, неприличие. С трудом верилось, что это делается по личному, как говорил Начальник, приказу товарища Сталина. Допустимо ли партийной этикой, нашими нормами скрывать, держать в тайне от первого секретаря, первого человека города, то, что в городе должно произойти? Дальше этого мои сомнения в то время не шли, но и этого было достаточно. Я привыкла и хотела считать себя честной партийкой».

Тут Пастухов невольно усмехнулся.

«Словом, я, помощник секретаря, все знала, а он, первый секретарь, ничего не знал. Но, по-моему, томился какими-то сомнениями или предчувствиями. Накануне спросил меня: «Вы не знаете, сколько проституток в городе?» Я пожала плечами, а он: «Неужели так много? Посмотрите, сколько пригнали машин…»

Машин было действительно много. На окраинах ими были забиты улицы.

Полагаю, что его могло насторожить составление списков. Хотя на первом этапе все было обычно, списки составляли так же — по домам, по дворам, по квартирам, — как и при подготовке к выборам. Но потом была выборка по национальному признаку, выборка подлежащих высылке.

Впрочем, давно известно: если человек не хочет чего-либо знать, то и не узнает, несмотря на всю очевидность. А тут и очевидности не было.

Бюро проходило вечером. Горком партии находился тогда в особняке на Пушкинской, где был потом Дом пионеров.

Я рассаживала людей Начальника среди членов бюро. Открыл заседание Татарин и предоставил слово Начальнику.

Я знала, что будет дальше, и все-таки испытала потрясение, а что же говорить о тех, кто ничего не знал!

Начальник встал и зачитал постановление о выселении татар и прочих.

Была минута смятения, но, похоже, участники заседания не отнесли это постановление к себе, не поняли, что оно распространяется и на них, что и они с этой минуты изгои. За что?! Но раздалась команда: «Сдать оружие!» Пистолеты были почти у всех. Тут я поняла, зачем между членами бюро устроились люди Начальника: надо было быстро разоружить эту публику, не допуская эксцессов…»

Из дальнейшего Пастухов узнал, что эксцессов, к счастью, не было.

Запись кончалась тем, что Татарин уже после смерти Сталина навещал родные места, встречался кое с кем, но с бывшей помощницей так и не повидался. Как она сама считала: не смог простить. В том, как это было сказано, Пастухову почудилась горечь.

Странно, что дома при нем обо всем этом никогда не говорили. Тоже табу? Интересно бы знать, что думал об этом отец… Впрочем, так ли уж интересно?

Открыв глаза, Пастухов наткнулся на насмешливый Лизин взгляд. Подъезжали к Симферополю. Приподнявшись, чтобы размяться, Пастухов глянул назад. Сзади сидели парень с девочкой-очкариком. Скорее всего студенты. Они тоже спали.

13

Все пока складывалось хорошо, и Пастухов старался не потерять темп, не сбиться с ритма. А успеть надо было многое: забросить большую часть Лизиных вещей в камеру хранения аэропорта (билет до Москвы был на субботу), вернуться на автовокзал (Симферополь хоть и невелик, но это все — концы), устроиться в один из автобусов, следующих через Белогорск, — рейсов немало, однако и народу в разгар сезона полно… Слава богу, Лиза не возникала с вопросами, сомнениями и советами. Как в добрые старые времена, положилась во всем на мужчину. Даже не верилось, что такое возможно.

Правда, по-прежнему сопутствовала удача: в аэропорту подвернулось такси, а на забитом людьми автовокзале Пастухова безошибочно выудил из толпы «левак» — водитель шального «рафика», искавший попутных пассажиров. Словом, в девять они уже катили по Феодосийскому шоссе, и Пастухов подумал, что лучше, быстрее проделать все это не смог бы и сам Олег, несомненный баловень фортуны.

В отдалении, справа, ровной грядой, параллельной дороге, шли горы. Пастухов не уловил момент, когда стал виден разрыв, и в нем четко вырисовались два остроконечных зубца — Хриколь и Шуври, но, увидев, наклонился к Лизе:

— Вот — смотрите! Туда мы пойдем.

И вскоре они действительно шли по ведущей в горы дороге. И здесь повезло — догнал грузовик. Пастухов поднял руку.

— До Красноселовки подбросишь?

— Лезайте.

Будь он один или хотя бы будь дорога поинтересней, право, не стал бы проситься, но не хотелось заставлять Лизу мерить километры по асфальту в безлесных предгорьях и к тому же в разгар набирающей силу жары. Да и сам хотел быстрее добраться до гор, до леса, засветло попасть на перевал.