— А вот выкуси! — сказал Билли.

Они принялись копать мягкую, искони не видевшую солнца землю, которую обнажил вывороченный валун, и через двадцать минут нашли логово. Щенки оказались в самом дальнем его конце, лежали, все вместе сбившись в комочек. Лежа на животе, Джон-Грейди сунул туда руку, вытащил одного и протянул к свету. Щенок как раз умещался на его ладони — толстенький такой, упитанный, он лишь водил туда-сюда мордочкой и щурил бледно-голубенькие глаза.

— На, держи.

— Сколько их там еще-то?

— Непонятно.

Он снова сунул руку в нору и вытащил еще одного. Билли, сидя, пристроил этого щенка ко второму, который уже возился у него на сгибе колена. Всего щенков оказалось четверо.

— Слушай, эти мелкие засранчики наверняка есть хотят, — сказал он. — Там все уже, больше нет?

Джон-Грейди лежал прямо щекой на земле.

— Кажется, всех достал, — сказал он.

Щенки в это время пытались спрятаться, заползая Билли под колено. Одного он приподнял, держа за шкирку. Тот висел как тряпочка, грустно взирая на окружающий мир водянистыми глазками.

— Давай-ка послушаем, — сказал Джон-Грейди.

Посидели, послушали.

— Там еще кто-то есть.

Снова уткнувшись лицом в землю, он сунул руку в нору и стал шарить во тьме по всем закоулкам. Прикрыл глаза.

— Есть, поймал, — сказал он.

Щенок, которого он вытащил, оказался мертвым.

— Дохляк, — сказал Билли. — Мне такого не надо.

Окоченевшее тельце мертвого щенка было свернуто клубком, лапы перед мордочкой. Он положил его на землю и попытался засунуть руку еще глубже.

— Ну что, все не нащупаешь?

— Нет.

Билли встал.

— Дай я попробую, — сказал он. — У меня руки длиннее.

— Давай.

Билли лег на землю, сунул руку в нору.

— Ну-ка, давай вылазь, мерзавчик мелкий, — проговорил он.

— Ты нашел его?

— Да. Черт меня подери, если он не пытается сейчас кусаться.

Появившийся на свет божий щенок пищал и извивался в его руке.

— А вот это уже не дохляк, — сказал Билли.

— А ну, дай глянуть.

— Толстенький какой пузанчик.

Подставив ладонь чашечкой, Джон-Грейди взял щенка и держал его перед собой.

— Интересно, что он в том дальнем углу в одиночестве делал?

— А может, он был с тем другим, который умер.

Джон-Грейди поднял щенка повыше, заглянул в его наморщенную мордашку.

— Что ж, похоже, у меня теперь есть собака, — сказал он.

Целый месяц, до конца декабря, он ремонтировал хижину. Инструменты привез на лошади из Белл-Спрингз, а у дороги все время держал мотыгу и лопату, и вечерами, когда попрохладнее, ремонтировал подъездной путь — заравнивал колдобины, вырубал кусты, копал канавы и засыпал землей промоины, время от времени опускаясь на корточки и оглядывая окрестность, чтобы определить, куда в случае дождя побежит вода. За три недели он закончил уборку мусора — все вывез или сжег, побелил печь, починил крышу и впервые доехал на грузовике по старой дороге до самого дома, а в кузове привез трубы из вороненой листовой стали для дымохода, банки с краской и белилами и новые сосновые полки для кухни.

На окраине Аламеды он долго ходил по свалке, с рулеткой в руках осматривал ряды старых оконных рам, мерил их высоту и ширину, сверяя с цифрами, которые были у него записаны в блокнотик, лежащий в нагрудном кармане рубашки. Отобранные рамы вытащил в проход, подогнал к воротам свалки грузовик и вдвоем со смотрителем погрузил рамы в кузов. Тот же смотритель свалки продал ему стекла на замену разбитых, показал, как их разметить и нарезать при помощи стеклореза, и даже подарил ему стеклорез.

Там же он купил старый, еще меннонитской работы, сосновый кухонный стол, смотритель помог ему этот стол вынести и взгромоздить в кузов, посоветовав вынуть из него ящик и поставить рядом.

— Иначе на повороте он может вывалиться.

— Да, сэр.

— А то и за борт ухнет.

— Да, сэр.

— А это стекло лучше возьмите с собой в кабину, если не хотите, чтобы оно разбилось.

— Ладно.

— Ну, пока?

— Пока, сэр.

Каждый день он работал до глубокого вечера, а приехав, расседлывал коня, в потемках конюшенного прохода чистил его, а потом заходил на кухню, вынимал из духовки свой ужин, садился и ел его в одиночестве при свете прикрытой абажуром лампы, слушая безупречный отсчет времени, ведущийся старинными часами в коридоре, и старинную тишину пустыни, лежащей в темноте вокруг. Бывало, что так, сидя на стуле, и засыпал; просыпался в самый глухой и странный ночной час, вставал и брел, пошатываясь, по двору к конюшне, находил там своего щенка, брал на руки и клал в отведенную ему коробку на полу рядом с койкой, ложился лицом вниз, свесив руку с койки в коробку, чтобы щенок там не плакал, после чего окончательно засыпал не раздевшись.

Пришло и миновало Рождество. Под вечер в первое воскресенье января приехал Билли, верхом пересек вброд ручей, выкрикнул перед домом что-то приветственное и спешился. В дверях показался Джон-Грейди.

— Ну, что поделываем? — спросил Билли.

— Оконные рамы крашу.

Билли кивнул. Огляделся:

— А ты меня зайти не пригласишь?

Джон-Грейди провел рукавом у себя под носом. В одной руке он держал кисть, обе руки вымазаны синей краской.

— Не знал, что тебе требуется приглашение, — сказал он. — Давай, заходи.

Билли вошел в дверь и остановился. Вынул из кармана сигарету, прикурил и оглядел обстановку. Прошел в другую комнату, вернулся. Сложенные из саманных блоков стены были побелены, весь домик изнутри сиял чистотой и монашеским аскетизмом. Глиняные полы были выметены и выровнены, кроме того, Джон-Грейди хорошенько прошелся по ним самодельной трамбовкой, сделанной из толстого кола для забора с прибитым к его торцу обрезком доски.

— Ну что ж, старый домишко прямо в два раза лучше стал. В том углу какого-нибудь святого поставишь?

— А неплохая мысль.

Билли кивнул.

— Любой помощи буду рад, — сказал Джон-Грейди.

— Вас понял, — отозвался Билли. Окинул взглядом ярко-синие переплеты оконных рам. — А что, голубой краски посветлее у них не было? — спросил он.

— Сказали, светлее у них нынче не водится.

— Дверь хочешь тоже в этот цвет выкрасить?

— Ну.

— Вторая кисть у тебя имеется?

— Да. Есть еще одна.

Билли снял шляпу, повесил на гвоздь у двери.

— Ладно, — сказал он. — И где она?

Джон-Грейди перелил часть краски из банки в пустую посудину, Билли, став на колено, принялся размешивать ее кистью. Осторожно притиснув пучок кисти к краю посудины, он снял с него лишнюю краску, после чего вывел яркую синюю полосу по центру дверного полотна. Через плечо оглянулся:

— Откуда у тебя взялась лишняя кисть?

— А это я специально держу — на случай, если явится какой-нибудь дурачок и захочет принять участие в покраске.

С наступлением сумерек работу прекратили. С хребта Лас-Харильяс, что в Мексике, задул холодноватый ветерок. Они стояли у грузовика, Билли курил, и оба смотрели, как над горами на западе огненная полоса густеет и сменяется темнотой.

— А ведь тут холодновато будет зимой-то, а, приятель? — сказал Билли.

— Я знаю.

— Холодно и одиноко.

— Одиноко не будет.

— Я, в смысле, для нее.

— Мэк сказал, пусть, когда захочет, приходит и работает на центральной усадьбе вместе с Сокорро.

— Ну, это хорошо. Думаю, за столом в это время года пустых стульев будет не так уж много.

Джон-Грейди улыбнулся:

— Скорее всего, ты прав.

— А давно ты ее не видел?

— Ну, какое-то время.

— И какое же?

— Не знаю. Недели три.

Билли покачал головой.

— Она все еще там, — сказал Джон-Грейди.

— Я смотрю, ты в ней так уверен…

— Да, это так.

— А как ты думаешь, что будет, когда она споется с Сокорро?

— Она не говорит всего, что знает.

— Она или Сокорро?

— И та и другая.

— Надеюсь, ты прав.