Успокаивало его, пожалуй, только то, что плацерии непрерывно сверялись со Словом для того, чтобы неуклонно блюсти равновесие и гармонию, заложенные Им. Слову можно было довериться с легкой душой – сам факт того, что Мир всё еще существует, не рассыпавшись в прах много миллионов периодов назад, казался садовнику наиболее верным доказательством Его объективной правоты.

Кроме того, система была довольно гибкой, и работа по распределению не обязывала человека трудиться на своем посту до конца жизни. Спустя каждые триста периодов, проведенных в той или иной сфере, любой мог послать стандартный запрос о переводе в другое Ведомство, и чаще, подобные просьбы оказывались удовлетворены. Большинство людей предпочитало сменять окружающую обстановку время от времени.

В конце концов, Гики стал единственным работником Растениеводства, оказавшимся на своем посту сразу после школы и так и не сменившим свою профессию с тех самых пор, и, вероятно, именно поэтому некоторые работники косились на него, вечно бормоча себе под нос всякие гадости.

Мысли о бытности учеником заставили садовника закопаться в собственных воспоминаниях, и он вдруг вспомнил, как Лула однажды сказала, будто Гики «не от мира сего». Как ни пытался, он так и не смог понять, что же это должно было значить.

– Мы все – дети этого Мира, – сказал он ей тогда.

В ответ она, со свойственной ей категоричностью объявила:

– Ты глупый, Гики. Но это вовсе не твоя заслуга. А потому я рада, что ты находишься на своем месте. Если бы этими олухами руководил кто-то другой – думаю, мы бы уже давно задохнулись.

– Задохнулись? – удивился он. – От праздности?

– Наверное, можно сказать и так…, – отвечала она.

Новый период. Мир величественно возвышется вдали, постепенно закругляясь и образовывая подобие исполинской трубы. Волшебство, древняя магия Мысли, или на то воля Слова – но город-гигант плотно сидел на своем месте. Там, в десятке километров кверху, люди жили своей жизнью; кто-то, быть может, ухаживал за такой же, как у него, Гики, оранжереей; кто-то разводил птиц и странного, а иногда и совершенно невообразимого вида животных. Душа его переполнялась искренним всепоглощающим восторгом при мысли о том, насколько идеально и бесконечно мудро Слово, сотворившее всё это великолепие.

Множество вопросов приходило ему на ум, когда он смотрел на Мир ранним периодом. Свет ламп, постепенно разгоравшийся в полутьме противостоящей части города – верхней его части – завораживал Гики. Сотни, затем тысячи, а к завтраку и миллионы огней постепенно приходили в движение, становясь всё ярче с каждой минутой, и, глядя вдаль, он мог видеть, как плацерии то и дело снуют вверх и вниз по Кольцу Мира на бесчисленных машинах самого разного назначения.

Одни только Стены Мысли, располагавшиеся вдалеке по обе руки от садовника, оставались абсолютно неподвижны и не освещены. Из той точки, в которой находился сейчас Гики, совершенно невозможно было различить, что именно росло сейчас на границах Мира. В детстве, он бывал там, и в те времена, как кажется, это был виноград.

А, может быть, плющ?..

Садовник вернулся из мира грёз и взглянул на часы. Этим периодом он планировал привести в действие новый разбрызгиватель, который по доброте душевной помог ему собрать Рари. Саму конструкцию аппарата придумал Гики, плацерий лишь усовершенствовал подвижный механизм и автомат.

Теперь главное – утаить от Лулы тот факт, что Гики помог в этом его приятель. Когда они принялись за работу, сам плацерий объяснил своё желание сохранить эту странную тайну («странную» потому, что, отчасти, его работа заключалась именно в посильной помощи различным Ведомствам) наиболее загадочным образом:

– Параллели!

– Что-о? – с искренним интересом спросил Гики.

– Она боится преподнесённых параллелей, – сказал плацерий, видимо говоря это в большей степени себе самому, чем кому-либо еще.

– А можно поймать эти параллели? Чтобы они ей не навредили? Тогда нам не придётся врать? – по-детски предложил садовник.

Неожиданно для Гики Рари вдруг посмотрел на него абсолютно безумным взглядом, так, что садовник почувствовал, как от напряжения вспотели ладони. В последние периоды, плацерий казался ему совершенно другим человеком – в нём проявилась какая-то несвойственная ему неуверенность; все движения его казались рваными и скованными одновременно. То и дело он приходил к Гики, утопая в несложной работе над установкой, почти не говоря ничего вслух, что для обыкновенно общительного и жизнерадостного Рари было, прямо скажем, далеко от нормы.

Что-то страшное коснулось плацерия, и это чувствовалось в уголках его глаз, когда он смотрел так печально, так скупо и сухо на всё, что их окружало. Он будто постарел на пару тысяч периодов за невообразимо короткий срок.

– …не ищи смысла там, где его нет…, – одними губами прошептал Рари.

– Что? Я что-то не то говорю? – почти трусливо спросил садовник.

Пожалуй, меньше всего в своей жизни он хотел хоть как-то обидеть Рари – своего единственного приятеля, которому, по всей видимости, было сейчас очень нелегко.

Интересно, а как у них устроены жилища? Где, вообще, живет Рари и почему он периодически пропадает на довольно длинные сроки? Отчего Гики никогда не было интересно это? Они же приятели? Приятели знают все друг о друге, разве нет?

«Хотя, – мелькнуло в голове у садовника, – я всего лишь работник, и дружба наша – скорее, исключение из правил, как и моё положение в оранжерее.… Может одно стало причиной другого?.. Откуда вообще берутся все эти мысли?»

– Прости, Рари, я не хотел обидеть тебя….

Плацерий в ответ лишь повёл плечами, затем, как он часто делал в последнее время, пробурчал себе под нос что-то неопределенное и вернулся к работе над установкой, полностью поглощенный своими свинцовыми думами.

Что происходит с ним, подумалось садовнику. Почему он такой, а я… – ну, а я, как бы.… Кажется, что я совсем другой?

– Рари, а можно я задам тебе один вопрос? – вдруг услышал свой голос Гики.

– Ну? – не отвлекаясь от дела, спросил плацерий. – Я весь внимание.

Садовник силился собраться с мыслями. Всё вокруг такое…тесное…

– Я живу вот уже почти десять тысяч периодов….

Плацерий вдруг замер в неподвижности, оставив руки на разбрызгивателе, и медленно, почти по слогам, проговорил:

– Продол-жай…

– Ну…, это очень сложно объяснить…, – Гики изо всех сил старался подбирать наиболее подходящие слова, но мысль уже начала ускользать от него, таять, так и не оформившись в стройное предложение. Кажется, его отвлекла сама идея о подходящих словах.

Что это было?

– Тем не менее? – теперь с некоторым нажимом в голосе спросил плацерий.

Он смотрел на садовника, и Гики почудилось даже, будто Рари может каким-то мистическим образом, одному Слову известным, заглянуть ему прямо в душу – в самые сокровенные уголки его сознания. Он буквально ощутил себя голым и абсолютно беззащитным. Мелкая дрожь прокатилась по всему телу, от чего стало сильно не по себе – как будто он снова ребенок, и Наставник опять требует с него заученных наизусть простейших истин.

– Очень важно, чтобы ты сказал мне то, что хотел, – лишь подтверждая появившееся в Гики ощущение наготы, сказал Рари. – Вспомни, подумай. Напряги голову, приятель.

– Нет, ничего…, – почти шепотом ответил садовник. Губы его вдруг пересохли и накрепко слиплись, из глубины накатило непонятное волнение, своим привкусом напоминавшее жгучее чувство обиды.

Что ему нужно от меня?!

Плацерий продемонстрировал разочарованную мину, поглядел на часы, затем наверх, – туда, в перевернутый мир – раздосадовано сплюнул себе под ноги и сказал:

– Мне нужно идти, Гики. Только ничего не говори Луле, а, главное, не показывай ей нашу…поливалку, понял? Не показывай ей.

– Разбрызгиватель? – обиженно переспросил садовник. – То есть мы не запустим его сейчас?

– Пускай будет разбрызгиватель…, – махнул рукой плацерий и быстро удалился, почти мгновенно растворившись среди густых зарослей, не произнеся более ни слова.