– Здесь вы правы. Пора распускаться.

– Хорошего вечера, – улыбнулся мэтр.

– А куда идти?

– Моя помощница вас проводит.

Бабочка сорвалась с шеи Мефисто и полетела впереди Андрея, показывая ему путь. Она сделала это так загадочно, что в какой-то миг Андрею даже захотелось достать сачок и как в детстве броситься догонять красоту.

– Догоняйте! – дал ему сачок Мефисто и хитро улыбнулся. Палас в коридоре вдруг превратился в широкий зеленый луг, в высокой траве застрекотали кузнечики. Андрея сразу же потянуло присесть на травку, потрогать лето, но бабочка танцевала в небе так соблазнительно, что он бросился за ней. Он бежал по длинному коридору и вот-вот уже настиг красотку, как та исчезла перед дверью с номером 5. Он с недоумением стал искать беглянку, затем достал ключ, брелок показал ему, что это его номер. Ключ легко открыл дверь, за которой открылась светлая просторная комната. Андрей оставил сачок в прихожей, прошел дальше, в середине комнаты стоял стол, украшенный вазой с персиками, в углу кровать. Он взял персик, откусил, сладкая мякоть сплелась с чувством приятной усталости, которая заставила его прилечь, потрогать сон.

– Возьми хоть персик. А то совсем ничего не ешь, какие-никакие, а фрукты, – протягивает мать Анне персик в пакете.

– Спасибо, мама. Ты у меня золотая, – надевает Анна туфли, берет персик, кладет в сумку, смотрится в зеркало. Мать снимает с вешалки ее пальто и разглядывает заколку в виде ромашки на пальто дочери.

– Любит-не-любит? Он, что ли, подарил?

– Я же вижу, что любит. Но почему тогда он избегает меня? – поправляет прическу дочь.

– Ты слишком женственна, – смотрит на отражение дочери мать.

– Разве это плохо? – достает из сумочки помаду и красит губы.

– Нет, не плохо. Но у него нет столько мужества, – открывает мать пальто дочери

– Не думаю, у него как раз мужества хоть отбавляй, – убирает помаду дочь

– Ты опять к нему? – вдруг испортилось настроение матери, она опускает пальто. Мать всегда начинала мягко, как настоящий психолог, но потом срывалась и становилась сама собой – матерью, для которой счастье дочери было виднее.

– Нет, у меня сегодня зачет, – все еще смотрится в зеркало Анна.

– Врешь, конечно, – кладет пальто на кушетку мать.

– Зачем мне тебе врать? – берет Анна пальто.

– А зачем врут матерям? Чтобы не расстраивать, – берет в руки расческу и начинает расчесывать свои волосы.

– Вот и не расстраивайся раньше времени, – надевает пальто. Снова смотрится в зеркало, чтобы довести образ до идеального и соответствовать отражению.

– Ты извини меня, он, конечно, красивый, но он же калека, зачем он тебе? – смотрит на себя в зеркало мать.

– Какая же ты бесчувственная, – открывает сумку и достает из нее тушь.

– Зато ты одно сплошное чувство. Как ты собираешься с ним жить? – поворачивается к дочери мать.

– Я еще никуда не собираюсь. Просто люблю я его, мама, как ты не можешь понять, – поправляет дочь тушью свои ресницы.

– Могу, очень даже могу, – скрещивает на груди руки мать. – Он же вечно будет в своей коляске сидеть, а ты молодая, красивая…

– Не будет, – убирает снова в сумку тушь дочь.

– Да, как не будет?

– Не знаю, не будет. Ладно, пошла я, – хочет поцеловать на прощание маму.

– Зонт возьми, вдруг дождь, – достает с полки зонт мама.

– Скажи еще, шапку надень. – Наконец, губы ее находят материнскую щеку.

– Шапку не надо, а вот зонт возьми, – прикасается к ней щекой мать.

– Ладно, хотя сегодня не обещали, – повиновалась Анна словам матери, которая протянула ей зонт. Берет зонт.

– Осенью без зонта нельзя, – пошла открывать дверь мать.

Анна берет сумку и выходит.

– Позвони мне, как сдашь зачет, – говорит ей вдогонку мать.

– Обязательно.

Тренер в олимпийке, трениках и тапочках. На шее секундомер. Мать сидит с тренером на скамейке у кромки бассейна, в котором плавает Андрей. Она разговаривает с тренером. Тот то и дело вскакивает и дает команды Андрею, то и дело смотрит на секундомер, который висит у него на шее, будто счет в его жизни уже пошел на секунды.

– Сейчас восемь по двадцать пять вольным, с полной отдачей. Сам, без секундомера.

– Ногами помогай. Пусть болтаются, но не бросай их. Держи на плаву. Как только ты их бросаешь, они начинают тонуть.

Снова сел на скамейку рядом с матерью тренер.

– Как же он поможет ногами? Они же у него не работают, – снимает мать очки и смотрит на тренера.

Тренер с укоризной посмотрел на мать.

– А мы тут чем с вами уже семь лет занимаемся, Маргарита Павловна? Заставляем. Заставляем их работать.

Он расслабленно разводит руками.

– Не устаю повторять вам спасибо, Фаниль. Мы с отцом думали, он вообще будет все время в кресле сидеть, а вы из него чемпиона сделали, – теребит в руках очки мать.

– Да не за что. Еще есть куда расти. Весной будут сборы в Новогорске, хочу, чтобы он на Олимпиаду отобрался, – смотрит то на Андрея, то на секундомер тренер, он засекает время, за которое Андрей проплывает каждые двадцать пять метров.

– Прямо на Олимпиаду? – снова надевает очки мать.

– Ну конечно. Для этого правда надо поработать, помните, как в самом начале? – улыбнулся тренер. Он снова встал со скамейки, чтобы дать указания ученику: – Помогай ногами, тазом помогай! И гребок до конца. Не можешь, а ты смоги. Туловищем! Чтобы скольжение было.

– В начале, – задумчиво произнесла мать. Очки ее запотели, она снимает их начинает протирать платком. – Вначале он ничего не замечал, конечно, катался на коляске, как и все ровесники; не замечал, что что-то с ним не так. Но в один прекрасный день заметил, что все, оказывается, давно пошли, а он до сих пор в коляске. Спросил отца. Он, потупив взгляд, соврал, что его время еще не пришло. Потом обратился ко мне. А что я могла ему сказать? Успокоила, что все хорошо. Помню потом поход к врачу: мы частенько ходили в клинику на всякие процедуры, но этот прием мне запомнился особенно, когда доктор спросил, есть ли у Андрея друзья? «Нет», – ответил ему Андрей. У него действительно не было друзей, ну, знаете, я про настоящих из детства.

Врач грустно улыбнулся:

– Без друга тебе будет трудно.

– Где мне его взять?

– Ну если друга нет, то надо его придумать.

Прогресса особого от лечения не было, врач посоветовал нам плавание.

Она протерла очки и надела их.

– Ну да, без очков вам лучше, – кивнул головой в ответ тренер, поглядывая на секундомер, висящий у него на шее.

– Это единственный вид спорта, где мышцы ног могут включиться, сказал доктор, – снова сняла очки мать и убрала в сумочку. – Так вот, к чему я! Плавание оказалось для него тем самым другом, с которым мы стали не разлей вода. Ну и вы, конечно, дорогой наш Фаниль, – взяла она его руку.

– Помните, как мы привели его в бассейн? Как вы взялись за его воспитание?

– Конечно, помню. Сразу было видно, что парень с характером, всегда пытался все сам сделать. Этим он мне и понравился, – пожал он руку матери.

– Даже не знаю, откуда это у него. Как сейчас помню, сначала три раза в неделю, потом каждый день. И что-то в нем включилось именно в воде, заработало, ушла обидчивость и недовольство судьбой, – забрала свою руку мать.

– Все смыло водой, – усмехнулся Фаниль. Он снова встал, чтобы посмотреть на Андрея.

– И главное, он прямо сразу и поплыл, будто вода его родная стихия, а на земле сплошное наказание, – поднялась вслед за ним мать и подошла к бортику.

– Это за счет того, что руки были сильными. Но с ногами беда, ноги хоть и повиновались телу, но висели сзади балластом. Теперь мы боремся с этим якорем, – поздоровался за руку с другим тренером, который прошел мимо, Фаниль.

– Потом он сам шутил, что плавать у него получается все же быстрее, чем ходить, и гораздо гармоничнее. И речь у него сразу наладилась. Это была песня, по сравнению с той заикающейся мучительной речью, – теребила теперь платок мать.