Она могла оказаться не такой сильной, как ты думал о ней. Она могла попросту сломаться. И, может быть, в эту самую секунду она стоит над пропастью и не решается сделать этот чертов шаг. За грань. За черту, где уже не будет вас. Не будет тебя. А значит, не будет той боли, которую вы друг другу причиняете. Может именно сейчас, она отставила одну ногу вперед и, на мгновение, застыв в такой позе, все-таки задумалась над последствиями, и в ее душе поселился слабый огонек надежды на то, что все еще может быть хорошо, но холодный ветер, который бушует уже третий день подряд, не дал ей отступить. Подтолкнул. Не потрудившись дать крылья. Научить летать. Он просто в это самое мгновение мог разбить ее хрупкое тело о бездну. Распластать его. Утопить в собственной луже крови.

Эти проклятые мысли сводили с ума. Мой больной рассудок уже не на шутку рисовал в моем воображении страшные картины, от которых хотелось волком выть, биться головой об руль, метаться из стороны в сторону. Я даже не заметил, как выехал на встречку. Несся, не видя перед собой дороги. Смотря в пустоту. Пока ослепительный свет фар, несущейся на меня фуры, и ее оглушительный рев наконец-то не вывели меня из ступора. Еще чуть-чуть и столкновения было б не избежать. Я что есть мочи вдавил ногу в педаль тормоза и крутанул руль так, что мою машину вынесло на обочину, и по счастливой случайности занесло в кювет. Считанные доли секунд. И фура промчалась мимо меня. Заставляя похолодеть от ужаса. Вспотеть. Зажмурить до боли глаза. И наконец-то полностью прийти в себя.

— Черт…

Я остался жив. Я это понял, когда почувствовал ноющую боль от врезающихся в кожу ладоней ногтей. Когда, наконец-то открыв глаза, я взглядом проводил удаляющуюся фуру, все еще петляющую по дороге. Когда на ватных ногах вышел из автомобиля и сполз по нему на холодную сырую землю, хватаясь за голову, которую пронзила резкая боль. Когда наконец-то понял всю бессмысленность своей сегодняшней езды.

Чертов дурак. На что я надеялся, когда несся в неизвестность. Не так надо было ее искать. Не так. Я должен был уже давно обзвонить все больницы города. Рассказать обо всем отцу. И, в конце концов, на пару с ним поехать в ментовку и сообщить об исчезновении моей мачехи…

М а ч е х и.

Как же смешно и нелепо звучит это слово. Особенно в нашей с ней ситуации. Элина — моя мачеха. И в тоже время она — моя маленькая девочка… Которая с недавних пор стала моей одержимостью, моим наваждением, моей…

Нет, я снова себя обманываю. Она никогда не была моей. Она стала украденным счастьем. Но таким сладким, таким грешным и запретным, что попробовав раз — я уже не в силах был остановиться. Мы переступили с ней черту дозволенного, и это сломало нас… Сломало ее… Я знал, что рано или поздно — так оно и будет. Но никогда не думал, что все закончится именно этим…

Господи, нет. Нет. Нет. Она не могла ничего с собой сделать. Только не это. Я никогда себе этого не прощу. Пусть она живет. Пусть она дышит. Пусть снова улыбается. А я обещаю, что никогда больше ее не отпущу. Я сам расскажу обо всем отцу. Сознаюсь. И будь, что будет. Пусть ненавидит всем сердцем. Я готов к этой войне. Готов встать против всех, чтобы каждую секунду чувствовать, что она рядом. Живая и невредимая. Моя сладкая Элина. Мой маленький зеленоглазый ангел, затронувший такие струны души, о существовании которых я и не подозревал. Она смогла разбудить во мне любовь. И сейчас, возвращаясь к нашей первой встрече, я понимаю, что полюбил ее еще в ту самую секунду, когда по-детски испуганный взгляд метнулся от меня к осколкам разбитой кружки, вскружив мне голову своей искренней наивностью и бескрайней глубиной зеленых глаз. Уже тогда любовь решила все за нас. Вот только обстоятельства распорядились иначе.

Глава 25

Дмитрий

Возвращаясь домой, я все больше ненавидел себя за то, что позволил ба выгнать Элину из дома. Я должен был ее остановить. Или уйти вместе с девушкой. Но я поступил, как самый последний трус, позволив ба распоряжаться нашими судьбами. Я знал, что разговор с ней будет тяжелым. Но прежде чем к нему приступить, намеревался рассказать обо всем отцу, чтобы уже раз и навсегда расставить все точки над «и». И когда Элина все-таки найдется прижать ее к груди, чтобы сказать о том, как сильно виноват перед ней, как сильно ее… Люблю.

Да, именно люблю. Именно это слово крутилось на языке, когда я думал о ней. О ее зеленых безднах. О тонком аромате густых волос. О том, как прекрасно ее лицо, когда она злится или улыбается. Я сожалел о каждом приступе злости, причинившем ей боль. О том, что так долго закрывал глаза на правду, предпочитая заменять слово «любовь» на «ненависть». И сейчас, когда наконец-то смог осознать свои ошибки, готов был предстать перед отцом, чтобы все ему рассказать.

Стоя на пороге его кабинета, я еще раз поклялся себе, что этот разговор обязательно состоится. Сегодня он либо возненавидит меня, либо попытается понять. Но как бы там не было, ясно было одно — я больше никогда не откажусь от Элины, чем бы мне это не грозило.

— Отец, — тихо позвал я, открывая дверь. Отец поднял на меня уставший взгляд и жестом пригласил войти. Подойдя ближе, я заметил в его руках телефон. Он зажимал его в ладонях, нервно стуча по экрану пальцем. От меня не укрылось то волнение, с которым он на него смотрел. — Что-то случилось?

— Пока, не знаю, — тихо ответил он, отчего по телу пробежался табун неприятных мурашек. — Элина… Она с утра уехала и вот целый день не берет трубку.

Моя тревога за девушку достигла своего пика. Страх за ее жизнь накрыл с головой. С ней точно что-то случилось. Иначе с чего вдруг ей не отвечать отцу. В конце концов, это не он ее обидел. Не он ее прогнал. Значит, у ее молчания была другая причина. И с каждой минутой все больше казалось, что этой причиной могло быть что-то очень страшное и необратимое.

— Отец, мне нужно тебе кое-что рассказать, — больше не было сил молчать. Волнение возрастало, а неизвестность, как черная дыра, поглощала все силы, заставляя думать о самом плохом. Одни настенные часы продолжали размерено тикать, приближая нас к тому, что раз и навсегда изменит наши отношения и разобьет сердца.

— Да, говори… Сегодня меня уже навряд ли можно чем-то удивить…

И снова этот уставший взгляд, обращенный на телефон. Я и сам сканировал его, в надежде услышать долгожданный звонок. Но тишину комнаты нарушали лишь наши частые дыхания и периодические вздохи.

— Отец, Э… — но не успел я договорить, как в дверь постучали, а потом, не дожидаясь приглашения, в кабинет влетела ба, устремив на меня взгляд, полный раскаяния.

— Звонили с больницы… Элина… Она попала в аварию…

***

Элина

Все, чего мне хотелось — это поскорее добраться до кладбища. Трехчасовая езда по городу не смогла успокоить бушующих внутри чувств. Слезы высохли. Но боль, крепко вцепившаяся в сердце, не отпускала. Проникая все глубже, она заставляла меня возвращаться памятью к тем моментам, от которых хотелось сбежать. Вот только безрезультатно.

Сегодня я поняла очередную простую истину: сколько не беги, от себя не убежать. Ты сам творец своих мыслей. Ты сам загоняешь себя в тот лабиринт памяти, из которого нет выхода. Одни тупики.

Куда не сверни, везде возникал его образ. Его крепко сжимающие руки. Горячо целующие губы. И глаза… Ставшие палачом моих надежд. Сегодня одним своим взглядом Дима окончательно разрушил наш маленький мир, в котором мы могли бы быть счастливы, будь немного посмелее…

Все три часа езды, я бесцельно каталась по городу, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Мне даже перед отцом было стыдно показаться в таком подавленном виде. Вот только я понимала, что монолог с ним поможет хоть немного успокоиться, поэтому все-таки решилась отправиться к нему. Пусть его уже не было рядом, но я всегда чувствовала его присутствие, когда стояла рядом с могилкой, вокруг которой цвети ирисы и душистая сирень.