Эти слова как кинжал вонзились мне в ребра. Я резко вдыхаю. Мои руки летят к нему, и я крепко сжимаю их.

— Я знаю… — шепчу я. — Я знаю, каково это — чувствовать, что ты обуза для всех, кто тебя окружает. Что, как бы ты ни старался, этого никогда не будет достаточно. Ты не можешь любить их достаточно, жертвовать ради них…

Он по-прежнему не реагирует. По-прежнему смотрит сквозь меня. Мир вокруг нас продолжает дрожать. Тени поглощают края, съедают детали.

— Илрит. — Мой голос стал твердым. — Ты единственный, кто может спасти нас от этой рушащейся реальности. Ты уже не тот мальчик. Ты отвечаешь за других, ты нужен им, по-прежнему. Я… — Слова застряли у меня в горле. Я сглатываю, пытаясь избавиться от них. От них меня тошнит, желудок сводит. Но это правда, и сейчас я не могу быть гордой. Я не могу позволить своему страху оказаться в зависимости от другого человека сдерживать меня. — Я нуждаюсь в тебе, Илрит.

Он моргает, и на его лице на мгновение появляется ясность.

— Виктория? — шепчет он между нашими мыслями. В том, как он это произносит, есть что-то неожиданно интимное, еще более напряженное от того, что наши руки переплетены.

— Илрит, мы… — Я не могу говорить достаточно быстро.

Громкий рев прерывает меня, и над пляжем проносится пронзительный ветер. Корни дерева стонут и трещат, падая в бледное море. Вдали туман сгущается в лицо, застывшее в вечном гневном крике. Лицо самой ненависти.

Илрит снова сгорбился, глаза его потухли, опустившись на песок. Он снова превратился в оцепеневшую статую.

— Какой в этом был смысл? В чем вообще смысл? Неужели боги действительно оставили своих управителей?

Упоминание о богах переводит взгляд на мое предплечье. Это слова-песни, обретшие форму на моей плоти. Лючия хотела, чтобы я сделала это, потому что я обладала их магией. Я смотрю между ним и далеким лицом, которое заостряется по мере приближения.

Я не знаю, что делаю, но…

— Я чертовски плохой певец, Илрит. Видишь, до чего ты меня доводишь? — Никакой реакции на мои горькие слова. Проклятье. — Ладно, ничего…

Я открываю рот и начинаю петь. Не мысленно, а горлом. Получается несколько вихляющих нот. Ужасно, правда. Я никогда не была хорошим певцом. Но я пою слова так, как они приходят ко мне инстинктивно, так, как мне кажется правильным,

«Приди ко мне.

Я зову тебя.

Приди, приди…»

Его осеняет ясность. Глаза Илрита слегка расширяются. Я немедленно прекращаю петь. Он хватается за мое разрисованное предплечье.

— Ты пела.

— Я же говорила, что это плохо.

И все же он смотрит на меня с удивлением, как будто я прекраснее самой искусной примадонны. Но это мгновение длится недолго: Илрит оглядывается по сторонам, наконец-то увидев, как рушится мир. Но его это не удивляет. Он тихонько вздыхает, и в этом вздохе сквозит усталость, более глубокая, чем самая низкая точка океана. Его взгляд падает на лицо вдалеке, устремляющееся к нам, словно желая поглотить весь этот остров за один укус.

— Нам нужно идти, — настаиваю я.

— Тебе не следовало здесь находиться. — Его глаза переходят на меня, и на мгновение вся печаль, на которую когда-либо был способен человек, становится моей. Он отдает мне все это. Жалость. Сочувствие. Тоску. — Это кошмар, который не должны пережить другие.

Илрит поднимается, зависая в воздухе, словно в воде. Он протягивает мне руку, и я настороженно смотрю на нее. Моя ладонь скользит по его ладони, и в течение мгновения он не делает ничего, кроме как сжимает мои пальцы. Я встречаю его пристальный взгляд, и между нами проносится тысяча невысказанных слов. Ничего не сказано. Но понимание, превосходящее слова, погружается в меня, как тепло его пальцев. В этот мимолетный вдох барьеры между нами оказываются не такими прочными, как хотелось бы каждому из нас. Нам удается заглянуть в душу друг друга.

Какая-то часть меня хочет отстраниться. Спрятать свое лицо и свое сердце. Но одинокий уголок, принадлежащий женщине, которая слишком много ночей проплакала в одиночестве, жаждущей утешения в объятиях, не хочет ничего, кроме как задержаться здесь. Чтобы этот момент затянулся настолько, чтобы моя боль стала общим бременем. Даже если мысль о том, что кто-то другой действительно увидит мое сырое и усталое сердце, так же страшна, как вырезать из него кусочек и передать его.

— Давай вытащим тебя отсюда, — шепчет он, когда вой начинает усиливаться, нарушая транс.

Я киваю, не в силах больше ничего сказать.

Взмахнув хвостом, он плывет вверх по воздуху. Меня тянет за собой, я невесома. Воздух проносится по моей коже, и это первое, что я чувствую.

Нет… не воздух.

Крошечные пузырьки.

Я моргаю, глядя, как мы поднимаемся навстречу солнцу и удаляемся от грохота под нами. Мир продолжает разрушаться, паутинные трещины гонят нас вверх. Илрит смотрит вниз, продолжая парить с сильными взмахами хвоста.

— Держись.

Я крепче сжимаю его руку.

Пузыри проносятся надо мной. Мы врезаемся в ветви дерева, и нас встречает ослепительный свет. Я задыхаюсь и инстинктивно вздрагиваю, ожидая боли. Но боли нет.

Я моргаю, когда свет исчезает — он больше не ослепляет меня. Я все еще вишу над Илритом в его постели. Кончики пальцев Лючии все еще лежат поверх моих и лежат на его висках. Но теперь его глаза открыты.

Герцог пристально смотрит на меня, словно пытаясь вползти обратно в мое сознание. Затем, когда реальность рушится вокруг нас обоих, он гневно нахмуривает брови. Он переводит взгляд на Лючию, которая удивленно вскрикивает и отдергивает руки.

— Как ты посмела втянуть ее в это.

Глава 9

— Ваша Светлость, я.… я… — Лючия быстро уплывает.

— Это не дело человека. Ее вообще не должно быть здесь, — прорычал Илрит.

Я принимаю это как сигнал к тому, чтобы тоже уплыть. От звука мужской ярости у меня по позвоночнику, по затылку, по спине пробегает какое-то навязчивое, цепкое чувство. Уходи, требует каждый инстинкт. Вода становится прохладнее, когда между нами остается расстояние. Легче двигаться. От близости Илрит веет зыбью, которая почти неотвратима. Я смотрю на кончики своих пальцев, наполовину ожидая, что они все еще светятся и пузырятся.

— Илрит, — твердо произносит Шеель. Я никогда не слышала, чтобы кто-то из них произносил его имя просто так, без всяких почестей. Удивительно, что первым это произносит именно Шеель, а не одна из женщин, которые, как я полагаю, являются его сестрами. Теперь, когда я увидела их мать, семейное сходство между ним, Фенни и Лючией невозможно отрицать. Действие Шееля приносит свои плоды, и Илрит затихает. — Ты был в плохом состоянии. На этот раз даже не отзывчивый. Лючии пришлось прибегнуть к радикальным мерам, чтобы вернуть тебя обратно, прежде чем рейфы поглотили твою душу и завладели твоим телом.

Илрит с ненавистью в глазах оглядывается на молодую женщину. Я не могу удержаться, чтобы не перейти к ней. Я кладу руку на плечо Лючии. Он не имеет в виду свой гнев, он не может. Видит Бог, бывали моменты, когда мне хотелось зарезать Эми, и достаточно было напомнить, как я была неправа в тот момент, чтобы полностью погасить свою ярость.

— Она сделала все, что могла, чтобы помочь тебе. Ты должен благодарить ее, а не ругать, — твердо говорю я.

— Ты даже не знаешь, о чем говоришь. — Кажется, он еле сдерживается, чтобы не перенаправить всю свою ярость на меня. Но он способен… и это делает его лучше многих, кого я знал.

— Возможно, я не знаю подробностей вашей магии — ведь ты все еще не рассказали мне о ней как следует, — добавляю я с легкой горькой ноткой. — Но я знаю, как выглядит человек, вымещающий свой гнев и обиду на молодой женщине, которая этого не заслуживает. — Эти слова эхом отдаются в моем сознании, натирая, немного слишком грубые. Я бы хотела, чтобы у меня хватило милости или возможности сказать это Чарльзу. Вместо этого он, похоже, всегда брал надо мной верх. Та молодая женщина, которой я была тогда, то и дело трусила до такой степени, что я удивляюсь, как у нее не сломался позвоночник.