Сам Алаксанду сидел во главе стола, рядом с сиявшей уточенной красотой супругой. Царь смеялся и бахвалился, опрокидывая кубок за кубком. Сама же Елена, проявляя умеренность в еде и питье, в какой-то миг налила себе полный кубок и встала из-за стола, мгновенно приковав к себе все взоры.
— В Аххияве не принято, чтобы женщины брали слово, когда говорят мужи, — она насмешливо посмотрела на Диомеда и Одиссея, — и поэтому я молчала в тронном зале. Но здесь Троя, а не Микены или Амиклы — и сегодня я скажу свое послание тому, кто до сих пор называет себя моим мужем. Пусть он знает я не кобыла и не бездушная статуя, что служит украшением в пиршественном зале, не игрушка, которую можно передавать из рук в руки. Я не стану утешительным трофеем, который отдадут Менелаю, чтобы он, поджав хвост, со спокойной душой вернулся домой. Если он не смог взять меня в бою — значит он не получит меня никогда! Так и передайте своему царю, когда вернетесь в стан ахейцев.
Алаксанду расхохотался, пьяно хлопая в ладони, но кроме него это мало кому показалось смешным. Одрик заметил раздраженный взгляд Хектора, брошенный на Елену, хитрое выражение в глазах Одиссея и нахмуренные брови Диомеда. Даже наследник Рудогорья, не особо искушенный в хитросплетениях здешней политики, сразу понял, что сейчас был брошен вызов — не только Менелаю или Агамемнону, но всей Аххияве. Если эти слова донесутся до ушей вождей похода, то им уже будет невозможно сохранить лицо без взятия Трои. Однако, что скажут цари, которым уже обещан проход на север?
— Менелай не больше кого-либо еще вправе именовать себя моим мужем, — сделав большой глоток из кубка, продолжала Елена, — он обвиняет царя Трои в том, что он украл меня — но разве он сам не умыкнул меня силой из Пифийского святилища, где я служила великой Гее? Вся Аххиява слышала эти рассказы — что моим отцом был сам Бог богов, принявший облик змея, что моя мать не вынашивала меня чревом, а отложила яйцо, как змея или птица, из которого потом возникла царица Елена. Я не помню своего рождения и не знаю, правда это или нет — но все знают, что мне ведомо то, что скрыто от глаз людей. Боги открыли мне, что эта война идет не за то, чтобы потешить обиды озлобленного ревнивца, также как и не за мошны торгашей и славу царей Аххиявы. Меняются времена, проходят эпохи и век героев сменится веком железа и крови, потопов и бурь. Сами боги сменятся в своих чертогах и все великие битвы, что проходят сейчас, — сражение при Кодеше, подъем сынов Ашшура, поход на Ханаан, что ведет мятежный жрец Тифона-Сетха и эта война, — лишь преддверие еще более ужасных потрясений. Будут новые войны, будут глады и моры и сам колебатель глубин Посейдон вздыбит землю, словно вставшего на дыбы коня.
Одрику казалось, что царица Трои прекрасна как никогда: с горящими от вина глазами, раскрасневшимися щеками и выбившимися из сложной прически золотыми локонами. И все, кто сидел за столом, потрясенно молчали, как завороженные слушали вдохновенно вещавшую красавицу.
— Так было уже не раз, — говорила Елена, — старики в Аххияве еще помнят времена, когда извержение вулкана на Стронгиле уничтожило державу царя Атласа, что открыло путь возвышению Микен. И еще раньше, много, много раньше — когда Посейдон взломал землю и море устремилось на север, породив сам синегрудый Понт. По сей день под его темными водами скрываются затопленные поселения и погибшие люди, чьи разложившиеся тела навеки отравили морские глубины. И сейчас, если Посейдон вновь вздыбит своих коней, кто знает, на кого обрушится его гнев? Кому дано предугадать волю бога?
Она замолчала, словно эта речь выбила из нее все силы, и бессильно рухнула на свое сиденье. За столом воцарилась зловещая тишина — и даже Алаксанду перестал улыбаться. Остаток пира прошел в молчании — первыми покинули его цари-посланцы из Аххиявы, за ними потянулись и остальные. Одними из последних встали из-за стола кемеры и тракии — причем многие из них, беспечные от вина и отяжелевшие от съеденного, не захотели остаться в Трое, предпочитая им свежий воздух и раскинутые за стенами города шатры. Однако Одрик остался в городе, вернувшись в одну из каморок, что предоставил наемникам Хектору. Повалившись на охапку сена, он тут же забылся глубоким сном.
Его сны были тревожны и кровавы: он скитался вдоль берега моря, чувствуя бьющий в нос густой запах смерти. Тут и там, среди дюн валялись тела убитых — и он терзал их, насыщаясь каждым куском. Над его головой, каркая, кружили черные птицы, а с ним носился кто-то еще…он чувствовал это ПРИСУТСТВИЕ, но ни разу не мог разглядеть того, кто крадется в ночи — лишь изредка ему удавалось мельком увидеть край ветхого плаща или почувствовать на себе взгляд огненного глаза. Вой разносился в ночи и в ответ ему со стороны моря слышался бой кузнечных молотов в лапах демонов с волчьими головами.
Уже светало, когда Одрика вырвали из кошмаров взволнованные крики, топот ног и тревожное ржание. Не успел наследник Рудогорья толком проснуться, хлопая тяжелыми с похмелья веками, когда к нему ворвалась Пенфеса, ударом ноги заставив парня подскочить .
— Вставай! — крикнула она, — или хочешь, чтобы тебе перерезали горло прямо во сне?!
— Что случилось? — недоуменно спросил Одрик.
— Эти проклятые цари нас обманули, — прорычала она, — вместо того, чтобы вернуться к своим, они ночью напали на лагерь тракиев. Рес убит — подло, во сне, также как и с десяток его людей, а их коней ахейцы увели в свой стан. Тракии жаждут мести, троянцы тоже рвутся в бой, а ахейцы покинули свой лагерь на берегу моря и теперь идут к Вилусе. Грядет битва, что может решить исход всей этой войны!
Дети Белой Кобылы
Тейн проснулся посреди ночи, словно от внезапного толчка. Что именно его разбудило, он понял сразу — даже не протянув руку, чтобы обнять лежавшее рядом податливое женское тело, даже не раскрыв глаз.
Сарси исчезла.
Тейн высвободил голову из-под плотной шерстяной накидки и огляделся. Все было ровно так, как он и помнил с вечера: небольшая поляна посреди леса, несколько тревожно всхрапывающих лошадей привязанных к деревьям; слабо алевшие угли в почти затухшем костре, клюющий носом часовой, сидевший возле опустевшего котла, где вчера варили мясо. Вокруг костра, укутавшись поплотнее спали спутники Тейна: он сразу увидел укрывшегося в накидкой из медвежьей шкуры, короля Коля чей громкий храп разносился за пределы поляны. Никуда не делись и Бринден и прочие претаны, — из тех, что принц взял с собой — и люди самого Тейна. Жрица Белой Кобылы спала отдельно от остальных, закутавшись в свой плотный плащ с капюшоном и прислонившись к стволу ближайшего дерева.
А странная спутница, шедшая с Тейном от самого Хлёсе, куда-то исчезла — и, осознав это, молодого человека охватила странная смесь облегчения и чувства утраты. С одной стороны его все больше тяготила Сарси, с ее неясными целями и пугающими умениями, с другой — он уже успел привыкнуть к прижимавшемуся к нему ночами обнаженному телу, чутким пальцам и умелым губам ласкавшим его напряженную плоть. Какое-то время Тейн просто лежал, тупо уставившись на лунный серп, проглядывавший через густые ветви, после чего резко отбросил свою накидку и начал собираться.
— Не спится, — пояснил он встрепенувшемуся часовому, — пойду облегчусь.
— В этом лесу не стоит бродить одному, — предупредил альбиец.
— Я знаю, — Тейн прицепил к поясу меч и выразительно хлопнул по ножнам, — я готов.
Часовой пожал плечами — беречь странного чужеземца в его обязанности не входило.
Спустя миг он уже шагал по лесной тропике, петлявшей меж кряжистых дубов и могучих вязов, сплетавшиеся над ними густыми кронами. Под ногами шуршал ковер из опавших листьев, где-то неподалеку журчал ручеек, средь деревьев слышались разные шорохи, светились чьи-то глаза, мелькали смутные тени.
Тейн и сам не знал, куда он идет — но почему-то он был уверен, что вскоре найдет Сарси, что его самого выведет на нее, как уже не раз бывало. Поэтому он и не спрашивал часового, куда делась морская колдунья — Сарси объявляется только когда этого хочет сама Сарси. К счастью для него, Тейн был привычным к ночному лесу — он достаточно охотился в чащобах северной Скадвы, так что он рассчитывал не потеряться и здесь. Краем глаза он отмечал разные приметы, чтобы запомнить путь обратно.
