И знала, ниже ей опускаться нельзя. Дальше, уже была, смерть. Но и умирать она не хотела раньше времени – не все еще ею не понятно была жизнь в стране. А знать хотелось.

«Не зря же меня мама родила?» – временами в унынии кричала она себе, в отчаянии.

Да и Вадим, странно, куда-то исчез.

Извелась вся, все углы в квартирке, в ночные часы, натыкаясь, изучила, где там изъян, не доработка, все подмечала. Будто этого она раньше не видела. В конце – концов довела себя до того состояния, в отчаянье решилась впервые за три года посоветоваться со своим мужем, Степаном. Что же ей делать?.. Позвонила в его сельскую школу. Но там её вначале не поняли, долго допытывали: кто она, и почему она требует к телефону Степана Епифановича.

Она понимала, почему она им не представилась. Кто она ему теперь? Ни мама, ни жена. Да и он был хорош. За три года отлучки, ни разу не позвонил, не попытался добиться встречи.

Но Альб ошибалась. Она еще не знала и не ведала, как уже второй раз он приезжал за нею в город, и все два раза, он ее, и это странно и интересно, заставал, то ее в машине, занимающейся сексом, то, целующейся своим пассажирам. После второй такой встречи, Степан, начисто отбросил желание встречаться с нею.

Ничего об этом Альб не знала. Поэтому этот ее запоздалый звонок не взимало никакое действие.

***

А что Степану еще оставалось делать?

«Жизнь моя кончена», – говорил он, эти долгие вечера, оставаясь один с дочерью в этой пятистенке. Он, как и Альб, все уже углы осмотрел в пятистенке. Измерил шаги от одной комнаты, к другой. Пугал дочь своими ночными охами, вздохами, когда ночью неожиданно просыпаясь, выбегал, выжитый как лимон, на крыльцо, и мутными глазами смотрел на свинцовую поверхность озера, катящей небольшие волны к изрезанным выступам берегу. Здесь, у обрыва, уставив разгоряченное лицо, от приступа злобы, клокочущей у него в груди с болью, Степан, или, как его теперь, с уваженьем звали в родном поселке, Степан Епифаныч, смотрел на этот поверхность воды озера и судорожно, от бессилия сжимал свои кулаки, поливал свои слезы о навсегда потерянном своем Альб. Днем, он еще контролировал себя, сдерживал вырывающий из груди боль. И даже заставлял себя, через силу, где надо, улыбаться, шутить. Но вот, беда, когда оказывался на погосте у могил своих родителей, или ночью, когда дочь засыпала, у него и начиналась. В нем просыпался уже не примерный отец. И, не отличник учитель, болеющих за знанием своих учеников. А бешенный, злобный, жизовидный отрок. В такие минуты лучше было не попадаться на его пути. Мог запросто любого отлупить, а утром бежать к тому, чтобы он его простил за горячность. Люди, кто знал его родителей, но не знал причины его злобы, говорили о нем всегда сочувствием. «Видимо, из-за мамы переживает. Бедненький». Эти слова он не раз от других сам слышал и радовался в душе, что и дочь его так же думает.

Ну, не хотел он, чтобы и дочь его страдала вместе с ним.

«Достаточно мне страдать, кусать кулак от обиды».

Да, обидела, действительно, его Альб. Хотя, он и понимал ее. От такой нестабильной формы жизни, происходящей в стране, что было, на нее злобится. И не ее вина была. Четвертый десяток уже перевалило, а что он и она добились в жизни?.. Ничего. В полном смысле. Все мечты песком засыпаны: ни у нее до сих пор нет собственного угла, да и у него. Кто был в этом виноват?.. Горбачев, со своей неумной перестройкой, или все же этот Ельцин, со своими Чубайсами и Гайдарами?.. Слава бога, хоть тут у него чуть стабильно стало. Дочь сыта, одета, не хуже других. Но ведь, он понимал, дочь страдает, скучает по матери. Иногда, такое он видел в ней, что сердце начинал болеть, помочь ей ничем не может. Возможно, взрослела?.. Дочь его уже почти девушкой стала, стала стесняться, уходить в себя, в тот их волнующий в молодости мир, а он, Степан, с годами подзабывать стал тот мир, где юность, радость, увлекала их к мечтам, желаниям. Дочь, нет, да нет, может иногда ему упрекнуть, сказать.

«Мы, папа, действительно, мы как старик со старухой живем в этой дыре. Я – старуха, а ты, добытчик, как у Пушкина в сказке. Я требую, ты исполняешь, но если потребую, верни мою маму, ты вновь, как всегда посереешь лицом. И мне снова будет неприятно на тебя смотреть и будет мне стыдно».

Эти разговоры с дочерью, Степан старался всегда избегать, а где не успевал, после бегал по двору в бешенстве, не понимая сам, зачем он это делает.

В поселке, конечно, люди догадывались, что тут отношение их с Альб у него не совсем хорошо, но деликатно при нем, никогда не тыкали, ему с этими вопросами. Но Степан и сам понимал, видел по их глазам, те ждут его объяснения, но он не знал, правда, честное слово, не знал, что им сказать.

Он прекрасно понимал, всем сейчас плохо жилось, в связи с этими переменами в стране, но надежда, все же, была у него, и у нее. Оба ведь тогда говорили, как бы соглашаясь.

«Это же временно. Мы знаем. Совсем что ли они, чтобы сами своими руками разрушили страну. Перетерпим. Скоро все будет хорошо. Одумаются».

Но и говоря так, все же, беспокоились. Так до сих пор угла своего не было. Деньги, собранные с таким трудом, государство, на кого они надеялись, обесценило – соваться еще раз туда, уже не было никакого желания и охоты. А просто жить, это надо было еще научиться. Как это приспособиться жить, не завися этого государства. Школа, конечно, его выручала. Там у него и деньги появились, и не стыдно теперь ему, как в тот раз. Тогда он, по приезду свою деревню, из-за неимения денег, пересилил себя неудобство, пошел на поклон к матери Альб, чуть до получки занять у неё денег. А то ведь, когда приехали сюда: элементарного куска хлеба в доме не было. Все, что было, накоплено, ушло на дорогу. Приехали в поселок как нищие, соткой в кармане. Спасибо Максим Максимовичу. Помог с деньгами. А это неудобство, сказал лишь, отмахнувшись рукою.

«Что ж, понимаю. Всем сейчас тяжко. Забудь. Заработаешь, поможешь и мне».

Выкарабкались. Потом и свежая картошка пошла, лук. А рыбы – под носом, не ленись только. И сейчас он, когда есть, открытое «окно», иной раз пропадал целые ночи у берега озера. Иногда, брал и не любящей рыбалку дочь – Зою, чтобы та только в доме одна не оставалась. Хотя она и сопротивлялась, нудно покрикивала на него:

«Не хочу, не люблю».

Но шла, подгоняемым сзади отцом, а у озера, нарадоваться не могла, без устали бегала вдоль берега, пугая все вокруг, квакающих лягушек и резала руки, ноги, береговой осокой. Обратно домой возвращались отдохнувшие, радостные: что рыбы наловили много, и что отдохнули до самых краев.

После таких выходов к озеру, за отдыхом, и, конечно же, за рыбалкой, Степан недельку на два забывал о своих недугах и об отношениях его с Альб, но как только этот лимит отдыха иссякал, он снова становился возбужденным, нервным. Конечно, к его пессимизму лила «воду» и мама Альб, когда надо, или не надо, будто как специально выбегала на дорогу, по которой на мотоцикле с дочерью проезжал, направляясь в школу. Чтобы не огорчать ее, он каждый раз на несколько минут останавливался, давал теще, наговорится с внучкой. Но каково ему было смотреть на нее пустыми глазами, не зная в этом минуте, что ей ответить на ее просящую мимику, как он с дочерью, и как она там в своем городе? Прямо сказать, что Альб с ним не общается, у него язык немел, не имел он право при дочери, обсуждать отношение его с Альб.

«Ладно, – говорил он тогда. – Будет время, забегу. Поговорим, – и, тут же, трогался, боясь лишнего наболтать.

У школы, он полной грудью выдыхал и отпускал дочь, чтобы она поторопилась в класс, а сам, оставшись один у мотоцикла, рвал легкие, пока есть время, табаком.

***

Директор школы, Татьяна Васильевна, женщина еще в детородном возрасте, к нему относилась даже завышенной учтивостью. Это же было неслыханно. Один он был, из всех учителей, с университетским образованием, в этой провинциальной «дыре» деревне, в глухомани. И уроки у него проходили интересные, и даже самые отчаянные, перестали пропускать его уроки, как раньше до него бывало. А то, что он, продолжил эстафету своей мамы, учителя просто были без ума от его уроков. Особенно, женский персонал учительниц, гонялись за ним, что-то новое услышать от него, узнать, как он понимает, какой – либо сложный вопрос, об устройстве нынешней страны. Раньше, при коммунистах еще. Когда лектор приглашенный, приезжал из области, отбарабанивал только решением любимой партии. Что и требовалось тогда. А, что делается в стране, никто не мог толком раскрыть, объяснить. Теперь, когда просили об этом, он никого уже из политиков не жалел, как видел, понимал, выкладывал, что сердце говорил, но больше он старался разъяснять, почему они так плохо теперь стали жить, и что мешает труженику деревни сегодня хорошо жить и развиваться.