А, идиотизм, чего и говорить. Здорово все-таки, что у нас не принята эта практика.

Но я отвлекся.

Так вот, если я не принадлежал к воинствующим традиционалистам, то Марийка, девочка моя ненаглядная, не принадлежала к традиционалистам вообще (хотя черт его знает, сами бисексуалы утверждают, что выбор их ничуть не менее традиционен, чем, скажем, мой, и порой это кажется вовсе не столь уж лишенным смысла. В конце концов, ведь и теория бисексуальности была разработана еще до Фрейда…). Одним словом, Марийка была из бишек. А Елена – ее последней, самой верной подругой.

Если на то пошло, ведь через Елену-то мы и познакомились. Именно через нее началась – неожиданно для всех – наша с Марийкой любовь.

Но это – совсем отдельная история.

…Встретиться мы договорились на Главной площади. Рушились режимы, менялись вожди на мраморных постаментах, площадь оставалась Главной. Возможно, упорное отстаивание исторического названия являлось самым мудрым и дальновидным поступком администрации города за все время его существования.

Елена подошла ровно минута в минуту, как всегда, пунктуальная, изящная и неприятная. Улыбнулась, открывая мелкие острые зубы, поздоровалась, по-мужски пожала руку.

О господи, неужели моя Марийка ее любила?!

– Рада вас видеть, Влад. Как ваши дела, работа?

– Да все по-старому. Вы принесли?..

– Да. Но зачем же здесь, так сразу… Пойдемте, я знаю одно совершенно замечательное местечко неподалеку, посидим, кофе попьем. Надеюсь, вы не возражаете?

Ну что я мог на это сказать?

– Что вы, конечно же, нет.

Однако, надо отдать ей должное, местечко и вправду оказалось неподалеку, нам всего лишь пришлось перейти дорогу и завернуть за угол, признаться, я даже никогда не догадывался, что здесь есть что-либо подобное.

– Ну как, нравится? – осведомилась Елена.

– Симпатично, – согласился я, оглядывая маленькие белые столики, трехногие стулья с витыми спинками и развешанные по стенам фотографии – разного рода пейзажи и парочка натюрмортов. – Пойдемте к окну?

– О, конечно.

Елена взяла себе не только кофе, но и кусок торта – впрочем, с ее фигурой можно было позволить себе не сидеть на диете. Я ограничился чаем.

– Как там Мария? – словно походя спросила она, размешивая ложечкой сахар.

– Хорошо, – пожал я плечами. – Работает. Вы же знаете, в клинике ее любят.

– Ну да… А вы-то что?

– Да ничего, – понемногу начал я раздражаться. – Возможно, уеду в ближайшие месяцы домой, не знаю еще. Давайте не будем об этом. Может быть, вы отдадите все-таки ее вещи?

Она поджала губы.

– Как скажете, Влад, – открыла сумку, достала прозрачный пластиковый пакет, протянула через стол мне. – Берите.

И я взял.

Документы, какие-то письма, тетради. И из-за этого такие нервы последних месяцев?!

Мы посидели еще пару минут, каждый допивая свое, и я уже собирался откланиваться, когда она меня остановила.

– Послушайте, – сказала она, – конечно, мы никогда не были и не будем друзьями, это очевидно. Но все-таки ведь нас обоих волнует судьба одного и того же человека… Вот вы уедете… Она останется одна. Мне не хотелось бы, чтобы с ней что-то случилось.

Я молчу.

– О ней некому будет позаботиться.

– Она взрослый человек.

– О взрослых людях тоже должен кто-то беспокоиться.

– К чему вы клоните, Елена?

– Поговорите с ней. Я хочу, чтобы это время она пожила у меня.

Мне даже смешно стало. Нет, это было забавно, в самом-то деле.

– Не говорите ерунды, моя дорогая.

Она опять сжала тонкие губы.

– Это не ерунда, Влад. Думайте что хотите, но я действительно волнуюсь о ней.

– Не кажется ли вам, – проникновенно заметил я в ответ, – что пришла пора отступиться? По-моему, это тоже очевидно.

Теперь молчала уже она.

– Ведь Мария ясно дала вам понять, что ни о каком возвращении к прошлому не может быть и речи. Разве не так?

Она вновь не ответила.

Только что-то такое появилось в ее взгляде: не то тщательно закамуфлированное презрение, не то издевка.

Если честно, мне на это было плевать.

– Так что не беспокойте нас больше, пожалуйста, хорошо? – Я в последний раз улыбнулся. – Прощайте, Елена.

– До свидания, Влад.

Мы наконец расстались.

Внезапно резко улучшилось настроение. Ну и что было так судорожно метаться все это время?

Вот как оно просто все оказалось.

Смешно и печально. Жалко даже как-то эту сухую, словно выжженную изнутри женщину с совершенно седой головой.

Умеренно жалко, впрочем.

Я еще не забыл, какой болью светились Марийкины глаза в период их последних встреч, какой муторной депрессией и тоской оборачивалось каждое их свидание. Если уж так было суждено, чтобы моя дорогая избрала меня… Не стоило допускать и уж тем более провоцировать иного варианта развития событий.

Да, сильно все-таки изменился я за время, проведенное вдали от родных мест. Вряд ли раньше мне пришло бы в голову решать что-либо за другого (любимого!) человека.

А теперь я был готов к этому вполне.

Изумительно. С чего бы эти разительные перемены?

Впрочем, нас ведь воспитывали бойцами – хотя бы и потенциальными.

Наверное, просто сейчас это все пробуждалось во мне, поначалу робко и трепетно, а затем все увереннее, все громче… О детство, ты ключ ко всему, к самым темным тайнам, к самым нежным шевелениям нашей души.

Мое детство было самым сказочным и самым ласковым из возможных. Какие еще сюрпризы приготовило оно мне, хотелось бы знать?..

Я вернулся домой.

Она ждала меня (в этом, впрочем, можно было не сомневаться), не как вчера, у порога, просто ждала, тщетно пытаясь скрыть нетерпение за каким-то повседневными хозяйственными хлопотами, блинами и стиркой.

– Привез? – спросила она.

Я прижал ее к груди.

– Ну конечно, маленькая.

И ощутил, как тут же спало ее напряжение, расслабились мышцы, невольно улыбнулись губы.

– Ну вот, теперь я могу чувствовать себя полноценным гражданином нашей страны, – с облегчением сказала она, перебирая отданные Еленой бумаги.

Я кивнул. Разумеется, моя дорогая.

Вот только боюсь, вряд ли эту страну можно так смело называть «нашей». Ничего не попишешь, что бы ни твердили сторонники глобализации, интеграции и единой твердой валюты, а, похоже, что страны у нас все-таки разные.

Об этом как-то не принято кричать на каждом углу, конечно. От этого принято скорее стыдливо отворачиваться и прятать глаза в ботинки…

Но это так. И ты уж прости, а я все-таки безмерно счастлив тому, что это так.

Слова отца в одну из наших столь частых бесед на эту тему: «Меньше всего мы стремимся причесать всех под одну гребенку, Влад. Мы не знаем, чей путь развития верен, но смеем надеяться, что все-таки наш. И все, чего мы желаем – это чтобы нам не мешали идти своим путем, жечь свои корабли и строить свои замки».

Но никогда не сможет идти тот, кто не имеет цели. Никогда не достигнет цели тот, кто не верит в себя.

Тот, кто не умеет бороться.

Спасибо, папа, за те наши столь долгие и столь частные беседы.

Если бы не они, не знаю, что бы я делал сейчас.

Конечно, наш выбор означает неизбежный раскол всего человечества в целом. Да вот только беда в том, что ни я, ни отец, ни все те, кто являл собою народонаселение Анклава, не имели ничего против того, чтобы отколоться от того куска ярко раскрашенного дерьма, которое представляет собой современное человечество.

Быть может, я груб. Только ведь и с нами поступили в свое время не слишком-то ласково. Я ведь знал, разумеется, что худо-бедно сохраняемая и тщательно замалчиваемая официальными источниками независимость наша обретена была силой и, если не дай бог что с этой силой случится, никто и копейки ржавой не даст за сохранность этой самой независимости.

Каждый стремится нести в этот мир справедливость так, как он ее понимает.

И так уж получилось, что наши отцы и матери понимали эту справедливость несколько иначе, нежели те, кто требовал вхождения нашей на самом деле не столь уж и значимой государственной формации в дружную общепланетную семью. Надо сказать, что они были не единственными, кто иначе понимал эту самую пресловутую справедливость…