Последняя заметка напугала колбасницу больше других. Здесь, на полулисте бумаги, Флоран нарисовал форму значков, по которым можно будет различать начальников различных секторов и их помощников; рядом с ними были помещены ротные значки. В пометках карандашом были обозначены даже цвета для всех двадцати секторов. Отличительными признаками начальников были красные шарфы, а помощников – красные повязки на рукаве. Лизе это казалось немедленным осуществлением бунта; она уже видела, как эти люди с красными кусками материи проходят мимо ее колбасной, посылая пули в зеркала и мраморную облицовку, воруя с окошка колбасы и сосиски. Гнусные проекты деверя были покушением на нее самое, на ее благополучие. Колбасница задвинула ящик и осмотрела комнату, подумав, что она сама поместила у себя этого человека, который спал на ее простынях, портил ее мебель. И Лиза приходила в отчаяние при мысли, что он скрывает отвратительную адскую машину в этом маленьком некрашеном столе, которым она пользовалась когда-то, при жизни дядюшки Граделя, до ее замужества, – в невинном столике с расшатанными ножками.
Она стояла, думая о том, что теперь делать. Прежде всего бесполезно посвящать в эту историю Кеню. Ей пришло в голову объясниться с Флораном; однако Лиза боялась, как бы он тогда не вздумал осуществить свой преступный план в другом месте, оговорив по злобе своих родных. Она мало-помалу успокоилась, предпочитая наблюдать за ним. При первых же признаках опасности видно будет, как поступить, благо теперь средство спровадить его обратно на каторгу у нее в руках. Вернувшись в колбасную, хозяйка нашла Огюстину в большом волнении: маленькая Полина исчезла более получаса назад. На тревожные расспросы матери приказчица могла только ответить:
– Право, я ничего не знаю, сударыня… Она сию минуту была тут, на тротуаре, с каким-то маленьким мальчиком… Я на них смотрела; потом мне пришлось начать окорок для одного господина, а тем временем оба они куда-то исчезли.
– Бьюсь об заклад, что это Мюш! – воскликнула колбасница. – Ах, негодный мальчишка!
Действительно, это был Мюш. Как раз в тот день Полина обновила платьице с голубыми полосками и захотела в нем пощеголять. Она стояла выпрямившись у своей лавки, такая благоразумная, закусив губку с важной гримасой шестилетней маленькой женщины, которая боится запачкаться. Ее коротенькие, туго накрахмаленные юбочки топорщились, как юбки балетной танцовщицы; на ней были аккуратно натянутые беленькие чулочки, глянцевитые ботинки нежно-лазурного цвета и широкий передник, начинавшийся от открытой шеи и отделанный на плечах узким вышитым воланом, ниспадавшим на восхитительные детские ручки, пухленькие и розовые. В ушах у Полины были бирюзовые серьги, на гладко причесанных волосах – голубая бархатка, на шее блестел золотой крестик; девочка, толстенькая и нежная, очень походила на свою мать и обладала чисто парижским изяществом новой куклы.
Мюш увидел ее издали. Он спускал в канаву маленьких уснувших рыбок и, любуясь, как их уносит вода, шел за ними следом по тротуару. Ребенок говорил, что они плавают. Но, увидев Полину, такую чистенькую и нарядную, он решил перейти на ту сторону улицы. Он пошел как был – без фуражки, в разорванной блузе; штанишки с него спадали, и виднелась белая сорочка. Вообще, вид у семилетнего Мюша был растерзанный, как у истого уличного мальчишки. Мать строго-настрого запретила ему играть с этой толстой дурой – девчонкой, которую родители так пичкают, что она того и гляди «лопнет». Мальчик с минуту нерешительно повертелся, потом подошел к девочке и вздумал дотронуться до хорошенького платьица в голубую полоску. Полина, сначала польщенная, отодвинулась с брезгливой гримасой и сказала:
– Отстань… Мама не позволяет…
Это рассмешило маленького Мюша, который был очень бойким и предприимчивым.
– Дурочка ты, и больше ничего!.. Эка важность, что твоя мама не позволяет… Давай играть! Хочешь толкаться?
У него, очевидно, было злое намерение выпачкать девочку. Полина, видя, что он собирается толкнуть ее в спину, отодвинулась еще дальше, делая вид, что уходит домой. Тогда он подтянул штанишки с видом светского человека и стал очень ласков.
– Глупенькая! Ведь я шучу… Ты сегодня такая милашка. Это крестик твоей мамы?
Полина приосанилась и сказала, что крестик ее собственный. Мюш между тем незаметно довел девочку до угла улицы Пируэт; он трогал ее юбки, удивляясь, что они такие тугие; его похвалы доставляли крошке бесконечное удовольствие. Она вышла на улицу показать свой наряд, и ей было досадно, что никто не обращает на нее внимания. Однако, несмотря на комплименты Мюша, маленькая Кеню не хотела идти с ним дальше.
– Скажите, фря какая! – воскликнул он опять грубо. – Вот как толкну тебя, так ты и шлепнешься в грязь, даром что расфуфырилась!
Полина испугалась. Тогда Мюш взял девочку за руку и, поняв свою ошибку, снова стал с нею ласков; торопливо порывшись в кармане, он сказал:
– У меня есть су.
Вид денег успокоил девочку. Мюш держал кончиками пальцев монету перед Полиной, и она последовала за этим су, даже не заметив, что сошла с тротуара на мостовую. Мальчику решительно везло.
– Ты что любишь? – спросил он.
Она не сразу ответила, потому что не нашлась, что сказать, и любила слишком многое. Он стал перечислять разные лакомства: лакрицу, патоку, сахарную пудру, тянучки. Сахарная пудра заставила Полину серьезно призадуматься; в сахар ткнешь пальцем и оближешь его: очень вкусно! Лицо крошки сделалось необыкновенно серьезным. Наконец она решила: «Нет, я люблю тюрики».
Тут он взял ее под руку и повел за собой, причем девочка и не думала сопротивляться. Они пересекли улицу Рамбюто и пошли по широкому тротуару Центрального рынка, направляясь в бакалейную лавку на улице Косонри. Лавочка славилась тюриками. Это не что иное, как тонкие бумажные трубочки, куда торговцы насыпают обломки конфет, раскрошившиеся каштаны в сахаре, – подозрительные подонки ваз со сластями. Мюш вел себя как любезный кавалер: он предоставил Полине выбрать кулечек из синей бумаги, оставил его у нее в руках и заплатил лавочнику су. Выйдя на улицу, девочка высыпала сахарные крошки самого разнообразного рода в оба кармана своего передника, которые были до того малы, что наполнились до краев. Полина была в восторге и грызла потихоньку крошку за крошкой, мусоля палец, чтобы подобрать мельчайшую пыль. Конфеты от этого растаяли, и на переднике появилось уже два коричневых пятна. Мюш лукаво улыбнулся. Он держал девочку за талию, мял ее, сколько ему было угодно, и незаметно уводил Полину за угол улицы Пьер-Леско, в сторону площади Дезинносан, говоря ей:
– Ну что, хочешь теперь играть?.. Ведь сласти, что у тебя в карманах, ужасно вкусные. Ты видишь, глупенькая, я не хотел тебя обижать.
И он сам запускал пальцы в ее карманы. Они вошли в сквер. Вероятно, здесь Мюш мечтал одержать задуманную победу. Он стал показывать подруге сквер, точно это были его собственные владения, очень красивые, где он носился по целым дням. Никогда еще Полина не заходила так далеко: она, наверное, расплакалась бы, как барышня, которую похитили, если бы у нее не было в кармане сладкого. Посреди лужайки, испещренной куртинами цветов, плескал фонтан, и его струйки разбегались, подергивая рябью поверхность воды, а нагие нимфы работы Жана Гужона, белевшие на сером фоне камня, склонив урны, оживляли мрачную атмосферу квартала Сен-Дени своей грацией. Дети обошли фонтан кругом, любуясь, как вода падает из шести бассейнов, разглядывая траву, мечтая, вероятно, пробежаться по центральной лужайке или залезть в густой остролистник и рододендроны на грядке, тянувшейся вдоль решетки сквера. Между тем маленький Мюш, которому удалось уже измять сзади красивое платьице Полины, сказал ей, смеясь исподтишка:
– Давай бросаться песком, ладно?
Полина не устояла против такого соблазна. Зажмурив глаза, они стали бросаться песком. Песок попадал девочке за открытый корсаж, сыпался по спине, проникал в чулки и ботинки. Мюша забавляло, что ее белый передник сделался совсем желтым. Но ему показалось этого мало. Он находил, должно быть, наряд приятельницы все еще слишком чистым.
