Она поднялась и стала прохаживаться от кровати к окну, сметая пальцами пылинки, осевшие на блестящее красное дерево зеркального шкафа и на комод, служивший также туалетом.

– Это политика порядочных людей… Я благодарна правительству, когда моя торговля идет успешно, когда я могу спокойно обедать и спать, не боясь, что меня разбудит ружейная пальба… Хорошо было в сорок восьмом, а? Дядя Градель, достойный человек, показывал нам свои книги за это время. Он потерял свыше шести тысяч франков… А теперь, когда у нас Империя, всему есть сбыт, все продается. Ты не можешь этого оспаривать. Так чего же вы хотите? Какая вам будет корысть от того, что вы всех расстреляете?

Лиза остановилась у ночного столика, скрестив руки и глядя в упор на Кеню, которого под периной почти не было видно. Он пытался объяснить, чего хотели его приятели, но запутался в политических и социальных системах Шарве и Флорана. Колбасник говорил о непризнанных принципах, о наступлении демократической эры, о возрождении общества, смешивая все это самым странным образом. Лиза только пожала плечами, она ничего не поняла. Наконец он уклонился от дальнейших объяснений, принявшись громить Вторую империю, это царство разврата, темных дел и вооруженного грабежа.

– Видишь ли, – сказал он, припомнив одну из фраз Логра, – мы – жертва шайки авантюристов, которые расхищают, насилуют и убивают Францию… Они нам не нужны!

Лиза по-прежнему пожимала плечами.

– И это все, что ты хотел сказать? – спросила она с невозмутимым хладнокровием. – Что мне за дело до всего этого? Да если бы даже это было верно, ну так что же. Разве я советую тебе быть непорядочным? Разве я заставляю тебя не платить по обязательствам, надувать покупателей, слишком торопливо копить недобросовестно нажитые деньги? В конце концов ты меня разозлишь. Мы честные люди, мы никого не грабим, никого не убиваем. Этого достаточно. А до других мне нет дела: пускай они будут подлецами, если им это угодно!

Лиза была великолепна и торжествовала. Она снова принялась ходить по комнате, высоко держа бюст.

– Значит, в угоду тем, у кого ничего нет, не надо зарабатывать деньги?.. – продолжала она. – Само собою разумеется, что я пользуюсь благоприятным моментом и поддерживаю правительство, которое дает ход торговле. Если оно и делает гадости, я знать этого не хочу. Мне известно про себя, что я от них в стороне, и я не боюсь, что на меня станут указывать пальцем в нашем квартале. Слишком глупо воевать с ветряными мельницами. Помнишь, во время выборов Гавар говорил, будто кандидат, которого поддерживал император, был банкротом и замешан в грязные дела? Возможно, это правда, не отрицаю. Тем не менее ты поступил весьма благоразумно, подав за него голос; ведь вопрос был не в этом – у тебя не просили для него денег взаймы, не предлагали вести дела с этим господином, тебе надо было только показать правительству, что ты доволен нынешним процветанием колбасной торговли.

Тут Кеню вспомнил одну фразу Шарве. Учитель говорил, что «откормленных буржуа, разжиревших лавочников, оказывающих поддержку правительству, которое не могут переварить все прочие классы общества, следует бросить первыми в помойную яму». Только благодаря им, благодаря их эгоизму чрева в стране водворился деспотизм, который подтачивает нацию. Кеню пытался договорить до конца, но возмущенная Лиза перебила его:

– Оставь, пожалуйста! У меня совесть чиста. Я никому не должна ни единого су, я не замешана ни в каких мошеннических проделках, я покупаю и продаю доброкачественный товар и не требую за него дороже соседа… То, что ты сейчас говорил, применимо к нашим родственникам Саккарам. Вот они делают вид, будто даже не знают, что я живу в Париже, но я имею право гордиться побольше их и смеюсь над их миллионами. Говорят, Саккар наживается на снесении старых зданий и обворовывает всех и каждого. Это меня не удивляет; он к этому стремился. Он любит деньги для того, чтобы утопать в золоте, выбрасывать их как дурак за окно. Вот если доберутся до людей такого сорта, как он, людей, которые наживают баснословные состояния, – это я понимаю. Коли хочешь знать, я не уважаю Саккара… Но к чему трогать нас! Мы живем тихо, мирно; нам понадобится пятнадцать лет на то, чтобы обеспечить себе скромное благосостояние; мы не занимаемся политикой, и у нас одна забота – воспитать нашу дочь и благополучно приплыть к тихой пристани! Полно, смеешься ты, что ли! Мы – люди порядочные!

Она присела на край постели. Кеню был совершенно сбит с толку.

– Выслушай меня хорошенько, – продолжала жена более внушительным тоном. – Ты, надеюсь, не желаешь, чтобы разграбили нашу лавку, чтобы опустошили твой погреб, украли твои деньги? А если б эти люди, собирающиеся у Лебигра, действительно восторжествовали, неужели ты думаешь, что на другой день ты лежал бы, как сейчас, в теплой постели? А спустившись в кухню, принялся бы готовить галантиры? Признайся, ведь нет?.. Тогда зачем же ты болтаешь о свержении правительства, которое ограждает твои права и позволяет тебе откладывать деньги на черный день? У тебя жена, дочь; ты прежде всего обязан позаботиться о них. Ты был бы преступником, если бы рискнул их счастьем. Только бездомные бродяги, которым нечего терять, могут желать резни и беспорядков. Но ведь ты, конечно, не намерен остаться в дураках! Так сиди лучше дома, глупенький; спи спокойно, ешь вдоволь, наживай деньги, наслаждайся тем, что у тебя чистая совесть, и знай, что Франция сама сумеет за себя постоять, если Империя станет ей поперек горла. Отечество в тебе не нуждается!

Лиза смеялась своим восхитительным смехом. Кеню был вполне убежден. В сущности, жена права. Кроме того, она была такой красивой и сидела на краю постели причесанная с самого раннего утра, чистенькая, свеженькая, в ослепительном белье. Слушая Лизу, муж посматривал на их портреты в золоченых рамах, висевшие по обеим сторонам камина. Само собою разумеется, они люди порядочные. Одетые в черное платье, они выглядели такими благопристойными! Да и самая спальня показалась Кеню комнатой в доме людей почтенных. Гипюровые квадратики на мягкой мебели придавали обстановке чрезвычайно приличный вид; ковер, занавеси, фарфоровые вазы с пейзажами говорили о трудолюбии хозяев и любви к комфорту. Кеню глубже зарылся под перину и сладостно потел под ней, точно в теплой ванне. И ему так ясно представилось, что, зачастив к Лебигру, он едва не лишился всего: огромной кровати, спокойной комнаты, колбасной, о которой он думал теперь с умилением и с угрызениями совести. А от Лизы, от этой мебели, от всех милых вещиц вокруг веяло благосостоянием, от которого у него радостно спирало дыхание.

– Глупенький, – продолжала жена, заметив, что он сдался, – на хорошую же дорогу ты попал! Но видишь ли, тебе пришлось бы перешагнуть через наши трупы: мой и Полины… Так ты не будешь больше вмешиваться в эту политику, осуждать правительство? Все правительства на один лад. Мы поддерживаем одно и стали бы в силу необходимости поддерживать другое. Самое главное – спокойно жить на старости лет, получать ренту и твердо знать, что твой капитал нажит добросовестно.

Кеню кивнул в знак одобрения головой. Желая оправдаться, он пробормотал:

– Это все Гавар…

А Лиза сделалась вдруг серьезной и сердито перебила его:

– Совсем не Гавар… Я знаю кто. Ему следовало бы лучше позаботиться о своей собственной безопасности, вместо того чтобы компрометировать других.

– Ты намекаешь на Флорана? – робко спросил муж после некоторого молчания.

Она ответила не сразу, а встала и подошла к письменному столу, делая вид, что сдерживается. Потом молодая женщина отчетливо сказала:

– Да, на Флорана. Ты знаешь, как я терпелива. Ни за что на свете не хотела бы я становиться между тобой и братом. Узы родства священны. Но чаша терпения наконец переполнилась. С тех пор как он поселился у нас, все пошло вверх дном… Впрочем, что я?.. Лучше замолчать.