“Кто, я?” Соклей сказал не совсем невинно: “Ответь на мой вопрос, если можешь”.

“Откуда мне знать, хорошо ли я живу?” Эхом отозвался Менедем. Соклей опустил голову. Его двоюродный брат задумчиво нахмурился. “По тому, счастлив я или нет, я полагаю”.

“Удивительно, о изумительный!” Сказал Соклей. Менедем бросил на него злобный взгляд. Соклей продолжал: “Если бы собака или коза могли говорить, они дали бы тот же ответ. Для собаки или козы этого тоже было бы достаточно. Но для человека? Нет. Артаксеркс Охос, Великий царь Персии, был счастливее всего, когда убивал людей, и он убил их много. Значит ли это, что он жил хорошо?”

“Нет, но убийство людей не делает меня счастливым”. Менедем смерил Соклеоса мягким и задумчивым взглядом. “Для некоторых людей я мог бы сделать исключение”.

“Ты все еще обходишь этот вопрос”, - сказал Соклей. “Просто подумай также: если бы ты знал, почему ты такой обаятельный, у тебя могло бы быть еще больше женщин”.

Это заставило Менедема пристально посмотреть на него. Соклей думал, что это возможно. “Ты так думаешь?” спросил его двоюродный брат.

“Я не понимаю, почему бы и нет”, - ответил Соклей. “У лучника, который знает, что он делает, больше шансов попасть в цель, чем у того, кто просто поднимает лук и пускает его в ход, не так ли?”

“Ну, да, я полагаю, что так”. Но в голосе Менедема прозвучало подозрение. Мгновение спустя он объяснил почему: “Я все еще думаю, что ты пытаешься превратить меня в философа за моей спиной”.

“Стал бы я делать такие вещи?” И снова Соклей говорил так невинно, как только мог.

На самом деле его голос звучал так невинно, что и Менедем, и Диокл расхохотались. “О нет, моя дорогая, только не ты”, - сказал Менедем. “Нет, в самом деле. Никогда ты. Такая мысль не пришла бы тебе в голову ”. Он рассмеялся еще немного, громче, чем когда-либо,

“Что я хотел бы знать, ” сказал Соклей с большим жаром, - так это что такого ужасного в идее, что один человек должен хотеть убедить другого любить мудрость и искать ее, вместо того, чтобы просто спотыкаться о нее, когда ему выпадает шанс, или вообще поворачиваться к ней спиной. Ты можешь мне это сказать?”

“Философия слишком похожа на работу”, - сказал Менедем. “У меня есть настоящая работа, и у меня нет времени беспокоиться о становлении, сущностях или любой другой философской чепухе, от которой у меня болит голова”.

“У тебя есть время подумать о том, правильно ли ты поступаешь и почему?” Спросил Соклей. “Есть что-нибудь более важное, чем это?”

“Доставить "Афродиту" в Финикию и не затонуть по дороге”, - предположил его кузен.

“Ты нарочно причиняешь беспокойство”, - сказал Соклей. Менедем ухмыльнулся ему. Соклей продолжил: “Да, ты хочешь выжить. Любое живое существо хочет выжить. Но когда ты доберешься до Финикии, будешь ли ты творить добро или зло?”

“Добро моим друзьям, зло моим врагам”, - сразу же ответил Менедем.

Любой эллин, который ответил не подумав, скорее всего, сказал бы что-то очень похожее. Соклей вскинул голову. “Прости, моя дорогая, но того, что было достаточно хорошо для героев Гомера, больше нет”.

“А почему бы и нет?” Потребовал ответа Менедем. “Если кто-нибудь плохо со мной обойдется, я дам ему коленом по яйцам при первой же возможности”.

“Что происходит потом? Он вернет тебе одну из них, или это сделают его друзья”.

“И тогда я верну себе свое, или я попрошу друга помочь мне против его друга”, - сказал Менедем.

“И борьба вашей фракции будет продолжаться годами, может быть, поколениями”, - сказал Соклей. “Сколько полисов было разрушено подобной враждой? Сколько войн между полисами началось из-за подобной вражды? Клянусь богами, если бы элладские полисы не тратили свое время на сражения между собой, смогли бы македоняне победить их?”

Он думал, что это неопровержимый аргумент. Но Менедем сказал: “Ха! Теперь у меня есть ты!”

“Ты этого не сделаешь!”

“Я так и делаю”. Его двоюродный брат хитро посмотрел на него. “Во-первых, македонцы тоже воюют между собой, даже хуже, чем обычные эллины, давай - скажи мне, что я неправ. Я вызываю тебя.” Он ждал. Соклей стоял молча. Он не мог не согласиться. “Ха!” - снова сказал Менедем. “И, во-вторых, если бы Филипп Македонский не заставил эллинов подчиняться, и если бы Александр не появился сразу после этого, кто бы сейчас управлял Финикией? Великий царь Персии, вот кто. Поэтому я говорю ”ура междоусобицам", да ".

Соклей уставился на него, затем начал смеяться, “Огромный!” воскликнул он. “Это лучший плохой аргумент, который, я думаю, я когда-либо слышал. Некоторые люди учатся спорить у Платона и того, что он говорит о Сократе. Вы взяли свою модель из ”Облаков" Аристофана.

“Ты имеешь в виду, здесь плохая логика?” Спросил Менедем, и Соклей опустил голову. Ничуть не смутившись, Менедем сделал вид, что кланяется. “Плохая логика победила, помни. Хорошая Логика сдалась и перешла на другую сторону. И, похоже, я переспорил тебя”.

Он подождал, не оспорит ли это Соклей. Соклей этого не сделал, но ответил таким же поклоном, какой получил. “Время от времени я удивляю тебя, когда мы боремся в гимнастическом зале”. Он возвышался над своим двоюродным братом, но Менедем был быстрее, сильнее и проворнее. “Время от времени, я полагаю, ты можешь удивлять меня, когда мы бросаем друг другу крылатые слова”.

“Крылатые слова?” Эхом повторил Менедем. “Ты знал Аристофана, а теперь цитируешь Гомера. Клянусь собакой, кто из нас кто?”

“О, нет, ты этого не сделаешь. Тебе это с рук не сойдет, негодяй. Если ты говоришь, что ты - это я, а я - это ты, ты нарушаешь клятву, которую дал мне в Саламине ”.

Они оба рассмеялись. Менедем сказал: “Ну, тебе было бы нетрудно сохранить ее. В любом случае, ты не ищешь возможности переспать с чужими женами”.

“Я должен надеяться, что нет”, - ответил Соклей. “Но ты не можешь быть мной, потому что ты не потратил все это время зимой на изучение арамейского”.

“Я тоже рад, что не сделал этого. Ты говоришь так, словно задыхаешься каждый раз, когда произносишь это ”. Менедем изобразил ужасный финикийский акцент: “Дис из ват джу зунд лигэ”.

“Надеюсь, что нет”, - сказал Соклей.

“Иди вперед и надейся. Ты все еще надеешься”.

Они продолжали подтрунивать друг над другом, пока Менедем вел "Афродиту" на юго-восток. Движение прямо на восток от Саламина сократило бы их путешествие через Внутреннее море, но тогда им пришлось бы ползти на юг вдоль финикийского побережья, чтобы добраться до Сидона, города, из которого Соклей хотел отправиться в путь и исследовать внутренние районы. В это время года, когда солнце было жарким и ярким, а море спокойным, казалось, что рискнуть стоило.

Соклей оглянулся на Саламин. Побережье Кипра уже было не более чем низкой линией на горизонте. Акатос будет вне поля зрения суши на три дня, может быть, на четыре, по пути в Финикию. За исключением путешествия на юг от Эллады и островов Эгейского моря до Александрии, это было самое долгое путешествие по открытому морю, которое, вероятно, приходилось совершать кораблю.