“Каждый раз, когда полковник начинает совать свой нос не в свое дело, от него всегда одни неприятности”, - прошептал в ответ Скарну. Великовозрастный лейтенант возглавлял маленький гарнизон в Павилосте; он трусил за седеющим полковником, размахивая руками, когда тот объяснял то или иное.

Что бы он ни говорил, ему не удалось произвести впечатление на старшего альгарвианского чиновника. В какой-то момент полковник сказал что-то, что, должно быть, было совершенно жестоким, потому что лейтенант отшатнулся, как будто его ранил луч. Приняв драматическую позу, он крикнул: “Пожалуйста, будьте благоразумны, полковник Лурканио!”

Что бы ни ответил полковник, лейтенант не получил от этого удовлетворения. Что бы это ни было, Скарну не мог этого слышать. Он не был вполне уверен, означало ли услышанное им алгарвейское слово разумный или справедливый, его знание алгарвейского, никогда не отличавшееся великим, сильно заржавело в эти дни. Но это тоже не имело значения.

Как только смог, он отвел Меркелу в сторону и пробормотал: “Мне лучше скрыться. Если бы они охотились не за мной конкретно, я был бы поражен”.

“Почему ты так говоришь?” Спросила Меркела.

Он не показывал пальцем. Он не хотел делать ничего, что могло бы привлечь внимание гарвийского офицера. Все так же тихо он ответил: “Потому что вон тот парень - любовник моей дорогой сестры”.

Меркеле понадобилось мгновение, чтобы осознать, что это значит. Когда она это сделала, ее глаза вспыхнули огнем, почти как если бы она была драконом. “Шлюха не просто продала свое тело альгарвейцам - она продала и тебя тоже!”

Скарну не хотел верить в это Красты. Конечно, он тоже не хотел верить, что его сестра отдалась рыжему, но у него не было выбора. Он сказал: “Продала она меня или нет, этот Лурканио вряд ли оказался здесь случайно”.

“Нет, совсем не похоже”. Меркела нахмурилась, затем оживилась. “Ты прав - тебе лучше исчезнуть. Ватсюнас и Пернаваи тоже должны пойти с тобой. Они не могут звучать как настоящие валмиерцы. Рауну может остаться - если рыжеволосые приедут на ферму, я стану вдовой, сводящей концы с концами с наемным работником ”.

Она руководила людьми в своей жизни, как если бы была генералом, командующим армиями. “Это может сработать, - сказал Скарну, - но может и не сработать. Множество людей в этих краях могут сказать альгарвейцам, что я жил с вами ”.

Она задумалась, но ненадолго. “Я скажу, что мы поссорились, и я, будь я Проклят, вышвырнул тебя вон”. Затем она повысила голос до яростного крика: “Ты, вонючий петушиный пес, если ты не будешь держать свои глаза и руки на месте, я позабочусь о том, чтобы ты пел сопрано до конца своих дней!”

Люди глазели. Лурканио был одним из таких людей. Его лицо скривилось в довольной ухмылке. На мгновение Скарну разинул рот - привлекать внимание Лурканио было последним, чего он хотел. Но, немного медленнее, чем следовало, он увидел, как Меркела строит свое алиби, и вспомнил, что в данный момент Лурканио не мог его узнать. Он изо всех сил старался проникнуться духом происходящего, крича: “О, заткнись, шумная сука! Я должен дать тебе хорошую взбучку - и я тоже это сделаю, если ты не будешь молчать ”.

“Попробуй это, и ты пожалеешь больше, чем когда-либо”, - прорычала Меркела. Она говорила так, как будто тоже имела это в виду; из нее получилась прекрасная актриса.И она тоже не просто играла. Скарну не хотел бы быть мужчиной, который поднял на нее руку, когда она не хотела, чтобы к ней прикасались.

Они продолжали ссориться, пока не покинули Павилосту. Как только они остались одни на дороге обратно на ферму, они начали смеяться. Однако Скарну не смеялся, когда уходил в лес с Ватсюнасом и Пернаваи.Он чувствовал себя трусом из-за того, что оставил женщину - и особенно женщину, носящую его ребенка, - одну с рыжеволосыми. А каунианцы с Фортвега были городскими жителями, не имевшими ни малейшего представления о том, как позаботиться о себе в этой, казалось им, очень дикой местности. Скарну был занят тем, что показывал им, что нужно делать. Он попытался вспомнить, что он тоже не знал, пока не пошел в армию.

Он мог прокрасться обратно на ферму за едой; ему не нужно было охотиться.Примерно неделю спустя Меркела сказала: “Они пришли сегодня. И, конечно же, этот придурок, который соблазняет твою сестру, опасный человек. Но мы с Рауну одурачили его и отправили восвояси ”.

“Достаточно хорошо”, - сказал Скарну. “На самом деле, лучше, чем достаточно хорошо. Но я еще не вернусь, чтобы остаться на некоторое время. На что ты готов поспорить, что они снова нагрянут сюда, чтобы посмотреть, не разыгрывал ли ты их?”

“Да, этот Лурканио смог бы”, - сразу же сказала Меркела. “Он может даже вернуться три раза, будь он проклят. Позволь ему. Он тебя не поймает. И борьба продолжается”.

Скарну кивнул. Словно заклинание, он повторил эти слова. “Бой продолжается”.

Иштван изучал шрам на своей левой руке. Он все еще причинял ему боль время от времени; капитан Тивадар нанес глубокий порез. Иштван не винил командира своей роты. Тивадару пришлось снять грех с него и с людей его отделения. Иштван просто надеялся, что порез оказался достаточным искуплением.

Капрал Кун возвращался к нему из-за деревьев. “Никаких признаков ункерлантцев впереди, сержант”, - сказал он.

“Ладно, хорошо. Тогда мы будем двигаться вперед”, - сказал Иштван. Кивнул. Они были странно официальны друг с другом. Все мужчины, которые ели козлятину, были такими в эти дни. У них была связь. Никто из них не хотел бы этого, но она была. Почувствовав это, Иштван понял, как и почему преступники и извращенцы иногда ищут козлятину. Это отличало их от остального человечества - во всяком случае, от остального человечества Дьендьоси. Они должны были объединиться, потому что никто другой не хотел иметь с ними ничего общего.

“Сержант?” Кун снова спросил тем странно официальным тоном.

“Да? В чем дело?” Иштван хотел подразнить ученика мага в очках, как он делал до того, как они поделились содержимым того котелка с тушеным мясом, но обнаружил, что не может. Он снова посмотрел на свой шрам.

Кун увидел, куда устремились глаза Иштвана, и он разжал свою собственную левую руку.Он был точно так же отмечен - и, без сомнения, такие же шрамы остались и на его душе.Он испустил долгий, несчастный вздох, затем сказал: “Как ты думаешь, остальные в компании знают ... что произошло там, на той поляне?”

“Ну, во всяком случае, никто не называл меня козлоедом”, - ответил Иштван. “И еще кое-что хорошее - если бы кто-нибудь назвал меня как-нибудь в этом роде, мне пришлось бы попытаться убить его ради моей чести: либо так, либо признать это”.

“Ты не мог признать это!” В ужасе воскликнул Кун. “Звезды не светили бы тебе, если бы ты это сделал”.

“Конечно, они бы не стали”, - сказал Иштван. “Вот почему мне пришлось бы сделать то, что должен делать воин. Может быть, люди знают, что произошло, и они сохраняют спокойствие, потому что они тоже знают, что мне пришлось бы сделать. Или, может быть, они действительно не знают. В конце концов, капитан Тивадар был единственным, кто вышел на поляну, и он не стал бы разбалтывать, по крайней мере, после того, как очистил нас, он не стал бы.