Я воодушевился, но вскоре опять сдулся. Тем не менее из-за стола на мягкий диван не перебрался, заставил себя продираться сквозь толщу банальностей, пока не увидел в разбираемом завале лучик света. Боясь сглазить удачу, осторожненько расширил амбразуру. В нее потек свежий воздух. Я глотнул озончика и новый рывок предпринял.
Питался и спал хаотично, в туалет мчался, когда становилось совсем невтерпеж. Увлёкся настолько, что в течение бессонной ночи со вторника на среду не выкурил ни одной сигареты. Забыл, как и зачем это делается.
Первые сорок восемь часов новый сожитель не докучал, отсыпался после уличных скитаний.
Зато в четверг он встряхнул мне нервную систему конкретно. Было светло, стало быть, на улице день, я шарил рассеянным взором по интерьеру моего бастиона, не вполне понимая, где нахожусь. Тупо уставился в окно…
И тут сердце моё оборвалось. По перилам лоджии вышагивал котишка. Момент, когда он на них запрыгнул, остался за кадром. Двигался гадёныш деловито и абсолютно бесстрашно.
А ведь мы вознесены над землёй аж на сорок пять метров. Пропасть внизу! Или он думает, что летать умеет?
На ватных ногах, на цырлах, стараясь не спугнуть отмороженного, я устремился на лоджию. Мой косолапый маневр не остался тайным. Канатоходец замер и оглянулся, выражение мордочки при этом имел удивлённое: чего тебе надобно, старче? – оно означало.
– Завязывай, – попросил я его. – Пойдём лучше похаваем.
– Мяв, – коротенько ответил кот и двинулся дальше.
Настырный, он обязан был преодолеть дистанцию до конца. Мягкому приземлению на пол сопутствовал глухой пристук.
Я сгрёб его в охапку.
– Не пугай так меня, Львёнок!
Имечко родилось само. Царственная порода явственно читалась в манерах зверька. А отвага роднила его с поручиком Борькой Львовым, спасшим мне жизнь ценой своей в страшном бою под Любимовкой. Обливаясь кровью, дивизия безуспешно пыталась вышибить красных с Каховского тет-де-пона[52]…
Я помотал головой, разгоняя наваждение. Надо часик вздремнуть. Пока не вообразил себя Наполеоном или ещё каким-нибудь великим историческим деятелем.
Прежде чем отбиться, закупорил вход на лоджию. Смертельные цирковые трюки моим расшатанным нервам противопоказаны.
…В сюжетную линию я ввинтил историю, которую разархивировал, сидючи в камере. Тему навеяли ароматы пищеблока.
Году в девяносто седьмом в нашем ИВС один блатной объявил голодовку. Отстаивал шкурное, но коллегам преподнёс, будто страдает за общее. Авторитетом, хитростью и угрозами подбил остальных сидельцев поддержать его гнилую затею.
Случай был из ряда вон. Милиции, понятное дело, он пришёлся не в жилу. Работа изолятора не дезорганизована, но напряг в наличии. Ивээсники стали с пеной у рта доказывать начальству и прокурору, что они не верблюды. Что голодовка – воровской ход, а не ответ на ментовский беспредел.
Часики тикали быстро. Разговоры и по-хорошему, и по-плохому не работали. Пойти на уступки зачинщику было нельзя: он хотел слишком многого. И вернуть бузотёра в тюрьму тоже было невозможно. Его дело и без того приняло волокитный характер – область пеняла судье за нарушенные сроки.
И тут замнач ИВС Капустин применил старую лагерную хитрость. Начал жарить на постном масле лук. Дверь кухни распахнул настежь, запахи поползли по подвалу. Вентиляцию майор предусмотрительно отрубил.
Амбре жареного лука защекотало ноздри оголодавшим жуликам. В пустых желудках заурчало, потекли слюнки.
Прошел час, и в «один-два» (она к пищеблоку всех ближе) забарабанили в кормушку:
– Начальник, жрать давай!
Лёд тронулся, одна за другой камеры сняли голодовку. Характер продолжил выказывать лишь содержавшийся в одиночке блатной. Его свозили на суд, выслушали там все его бредовые ходатайства и сразу умчали спец-этапом в СИЗО. В оперчасти Капустин похлопотал, чтобы смутьяна поучили хорошим манерам. Межведомственную просьбу майор подкрепил пузырём трёхзвездочного «Дербента».
Ромке вставка понравилась. Ради неё он пожертвовал одним второстепенным диалогом и уполовинил пару проходных эпизодиков.
Технология соавторства у нас с ним сложилась такая. Сперва мы по скайпу (усилиями шоураннера я стал продвинутым пользователем) вырабатывали стратегию и тактику очередной серии. Разбирали по молекулам каждого героя – внешность, биография, семейное положение, привычки, любимые словечки. Занудно, но очень полезно. Писали развёрнутый план.
Текстовку выдавал я, Ромка ее редактировал. Он отсекал лирику, заумь, повторы, отчего тело повествования становилось мускулистым и стройным, а события приобретали динамику, столь необходимую жанру. Раскадровку делал он же. По спущенному нам нормативу в одной серии должно быть тридцать эпизодов. В бумажном эквиваленте это двадцать пять машинописных стандартных листов.
Наша недельная квота – две серии в чистоте. Норма, без преувеличения, стахановская.
Проявив чудеса героизма по части усердия, я сумел-таки ликвидировать отставание.
В пятницу довольный, как слон, Ротмистров сообщил – материал заказчиком принят. Качество продюсера устроило. Студия запускает пилот. Со сценарной группы, то бишь с нас – финальная серия и кабак.
Мы уговорились перевести дух, прочистить мозги, а в понедельник дружно взяться за самое, пожалуй, трудное – за развязку.
У меня появилась возможность заняться воспитанием квартиранта. Приучить его к туалету, в частности.
Здесь он преподнёс мне сюрприз. Я про таких четвероногих вундеркиндов слышал, но в правдивость рассказов не верил. А тут увидел воочию.
Больше шутки ради, нежели чем из практических соображений, я похлопал ладонью по сиденью унитаза и доходчиво объяснил коту назначенье сантехники.
Он и усом не повёл. Но спустя четверть часа гляжу – вышагивает в направлении туалета, чья дверь у меня теперь постоянно нараспах.
Я за ним. Осторожненько подглядываю из-за угла и вижу, что кот сидит на краешке стульчака, как homo sapiens[53]. Умудрился устойчивое положение найти, хотя и не по размеру ему устройство. Полосатую спинку выпрямил и напружинил, хвост задрал трубой. Выражение физиомордии сосредоточенное, как у студента на госэкзамене.
Я затаил дыхание. По фаянсу тоненько, но отчетливо зазвенела струйка. Ну как такого умника не похвалить?!
Соответственно, я на позитиве. Трудоёмкую работу выполнил, за нее получу приличную денежку, плохое из памяти если не вычеркнул, то густо заретушировал. Вдобавок у меня появился друг.
Поводы более чем достаточные, чтобы вознаградить себя праздничным ужином. Основное блюдо – жареная картошечка с тушёнкой. Порезал огурчиков, помидорчиков. Хлеб у меня, правда, кисловат, с прошлой недели залежался, но не беда. Не такой употребляли.
Оттрапезничал и чаю покрепче заварил. На десерт в закромах сыскался засохший глазированный пряник. Отмочил его, покусываю, чаёк горячий прихлебываю. Райское наслаждение!
На волне релакса надумал побродить по просторам интернета. Что, к примеру, пишут о писателе Маштакове? Может, новые отзывы о его самобытном творчестве появились?
Я привычно выбил в поисковике город, фамилию, имя, род занятий. По запросу выскочила целая колонка. Растет, однако, моя популярность.
Кликнул на первую ссылку, скорость инета сегодня на удивление высокая, страница загрузилась стремглав.
Что за херь?! Глаза у меня вылезли на лоб, как у рака, брошенного в булькающий кипяток.
Набранный жирными кроваво-красными буквами заголовок вопил: «АВТОР БУЛЬВАРНОГО ЧТИВА – СЕКСУАЛЬНЫЙ МАНЬЯК!»
Под «шапкой» располагался аляповатый коллаж, в центре которого – моя старая фотка в ментовской форме. К ней по бокам, как ставни к окну, прирезаны знакомые обложки книг. Слева – первенец серии «Ностальжи по девяностым», справа – поскрёбыш[54] «Киллер-сюрприз». Ещё ниже вмонтирован кадр из какого-то ужастика. На нем – бегущая по тёмной аллее девушка в разорванном платье, волосы растрепаны, лицо перекошено от страха. Её настигает зловещая чёрная фигура с огромным мясницким ножом в руке.
