— Давайте пойдем дальше, — предлагает Билли.

Мы играем еще несколько минут. Несколько раз не получается вступить, нет ясного направления.

— Никак не могу собраться, — говорит Билли. — Все четыре такта перед си чувствую себя абсолютно беспомощным.

— А Пирс в сорок первом такте кулдычет как индюк, — говорит Эллен.

— До чего же ты противная, Эллен, — говорит ее брат.

Наконец мы подходим к большому крещендо Пирса.

— О нет, нет, нет! — кричит Билли, отрывая руку от струн и жестикулируя.

— Мы все тут играем громковато, — говорит Эллен, стараясь быть тактичной.

— Слишком истерично, — говорю я.

— Кто истеричен? — спрашивает Пирс.

— Ты, — кивают остальные.

Довольно большие уши Пирса багровеют.

— Твое вибрато надо несколько охладить, — говорит Билли. — Оно как тяжелое дыхание в телефоне.

— О’кей, — говорит Пирс зловеще. — А ты мог бы играть немного помрачнее в сто восьмом такте, Билли?

Обычно все происходит не так. Обычно во время репетиций мы гораздо более дружелюбны. Я виню во всем Брамса.

— У нас вместе ничего не получается, — говорит Билли с неким невинным возбуждением в глазах. — Это было ужасно неслаженно.

— Имеется в виду «ужасная лажа»? — уточняю я.

— Да. Нам надо как-то собраться. Пока это просто какой-то шум.

— Это называется Брамс, Билли, — говорит Пирс.

— У тебя просто предрассудки, — говорит Эллен. — Ты к нему привыкнешь.

— Ну, разве что в маразме.

— Почему бы нам не структурировать игру вокруг мотивов? — предлагает Билли.

— Да тут как-то нет мотивов, — говорю я. — Не мелодии на самом деле, а мелодийность. Я именно это хочу сказать? Какое слово правильное?

— Мелодичность, — говорит Эллен. — И кстати, тут хватает мотивов.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает меня Пирс. — Это все мотивы. Я не говорю, что мне это нравится, но...

Я указываю смычком в ноты Пирса:

— Это мотив? Я не уверен, что даже Брамс счел бы это мотивом.

— Ну, не арпеджио, не гамма, не мелизм, значит... ох, не знаю. Это все безумно и запутанно. Чертов Эдинбург...

— Не бушуй, Пирс, — говорит Эллен. — Ты сыграл последний пассаж по-настоящему хорошо. Меня вдохновило твое портаменто. Неожиданно, но сильно. Ты должен это сохранить.

Пирс обескуражен похвалой, но быстро восстанавливается.

— Но Билли звучит совершенно безвибратно, — говорит он.

— Я старался сыграть помрачнее, — парирует Билли.

— Ну это немного тяжеловато.

— Мне купить новую виолончель? — спрашивает Билли. — После того, как я куплю мобильник?

— Почему бы тебе просто не сыграть выше на струне до? — ворчит Пирс.

— Она будет слишком рычать.

— Ну что, еще раз? С девяносто второго такта? — предлагаю я.

Эллен:

— Нет, после двойной черты.

Билли:

— Нет, с семьдесят пятого.

— О’кей, — говорит Пирс.

После нескольких минут мы снова останавливаемся.

— Это так утомительно играть, — говорит Эллен. — Чтобы эти ноты зазвучали, каждую надо вытягивать. Не то что на скрипке...

— Бедная Эллен, — говорю я, улыбаясь ей. — Может, нам поменяться инструментами?

— Справляйся, Эллен, — говорит Пирс. — Брамс — это по твоей части.

Эллен вздыхает:

— Скажи что-нибудь хорошее, Билли.

Но Билли сосредоточился на пожелтевших нотных листках, которые принес с собой.

— Мой эксперимент с дезодорантом не удался, — вдруг говорит Эллен, поднимая молочно-белую руку.

— Давайте дальше, иначе мы никогда не закончим, — говорит Билли.

В конце концов, после полутора часов мы доезжаем до второй части. Снаружи темно, мы все устали и от темпераментов друг друга, и от музыки. Но мы состоим в странном браке из четырех участников с шестью отношениями, каждое из которых в любой момент может быть сердечным, нейтральным или натянутым. Нашим слушателям не представить, как честно, нетерпеливо, уступчиво, упрямо мы ищем что-то вне нас — то, что воображаем каждый поодиночке, но воплощаем вместе. Где уж тут искать гармонию духа, не говоря уж о возвышенности? Как такая механика, такие остановки и начала, такая легковесная неуважительность превращаются в музыкальное золото, несмотря на наши склочные сущности? И все же достаточно часто, начав вот так банально, мы приходим к пониманию, которое кажется нам правильным и одновременно оригинальным, и к интерпретации произведения, вытесняющей из наших душ — и, возможно, по крайней мере на какое-то время, из душ тех, кто нас слушает, — любые версии, хоть и правильные, хоть и оригинальные, но сыгранные не нами.

1.5

У меня на последнем этаже холодно из-за бесконечных проблем с отоплением. Старые батареи дома Архангел-Корт, еле теплые сейчас, весной будут обжигающими. Каждую зиму я обещаю себе сделать двойные окна и каждую весну, когда цены падают, решаю этого не делать. В прошлом году отложенными на это деньгами я буквально заткнул проржавевшие трубы, чуть ли не сгнившие в бетоне, из них капало на голову моему соседу снизу. В этом году я должен сделать хотя бы спальню.

Лежу в кровати, размышляю, задремываю. Медная крышка над щелью в двери поднимается, письма валятся вперемешку на деревянный пол. Хлопает дверь лифта. Я встаю, надеваю халат и иду к входной двери: счет за телефон, открытка от одного из студентов, которому я даю уроки, рекламный проспект из бюро путешествий, письмо.

Я открываю почту серебряным ножом для писем. Джулия подарила мне его ровно год спустя после нашей первой встречи. Счет идет в стопку «срочно», где он пролежит неделю-две. Реклама — в мусорную корзину для бумаг. Поеживаясь, иду на кухню, наполняю чайник, включаю его и беру письмо с собой в кровать.

Оно от моего старого учителя Карла Шелля, его имя пишется «Кель», но с типичным для него духом противоречия произносится «Шелль». Мы потеряли связь годы назад. Шведская марка. Почерк профессора Шелля на конверте выглядит неровным. Это короткая записка, на удивление без колкостей.

Он больше не преподает в Вене. Он ушел на пенсию в прошлом году и вернулся в свой маленький городок в Швеции. Пишет, что был в Стокгольме, когда мы там играли. Он был в зале, но решил не подходить после концерта. Мы играли хорошо. В частности, он должен мне сказать следующее — он всегда мне говорил, что звук нужно «держать», и звук я «держал». Последнее время ему нездоровится, и он думал о некоторых своих давних учениках. Возможно, с некоторыми из них он был слишком суров. Но прошлое — в прошлом, и он не может ничего изменить, только надеется, что польза переживет вред. (В немецком профессора Шелля эта последняя фраза звучит странно, будто перевод с марсианского.) Несмотря ни на что, он желает мне всего хорошего и надеется, что если когда-нибудь я стану давать уроки, то у него я научился, чего не делать. В Англию он не собирается.

Чайник выключился сам несколько минут назад. Я иду на кухню и обнаруживаю, что не могу вспомнить, где чайные пакетики. Что-то меня тревожит в этом письме. Карл Шелль умирает; да, я в этом уверен.

* * *

Кто-то кроет крышу шифером. Несколько резких ударов, пауза, несколько резких ударов. Я поднимаю жалюзи, и свет просачивается внутрь. День ясный, холодный, небо — сине.

Я вспоминаю запах профессора в дни, похожие на сегодня. Он стоит в сером классе и пристально смотрит на пятерых студентов. Он вернулся после ланча у Ноциля, и его угольного цвета пальто источает дух чеснока и табака. «Und jetzt, meine Herren...»10 — говорит он, игнорируя Юко, «нашу коллегу из Страны восходящего солнца», как он иногда ее называет. Он стучит смычком по фортепиано.

Я остаюсь с ним после класса на свой урок. Как только все уходят, он набрасывается на меня:

— Если вы тут как мой Gasthörer11, это значит, что некоторые вещи принимаются без обсуждения.

— Понимаю, профессор Шелль.