Наверно – пугали. Тем более, обмороженный гусар меня не волнует, даже оторванный. Выращу новый на радость себе и Андрюхе. Но лучше уж как полагается. И совсем не тянуло справить нужду прямо в открытый бомболюк, на головы безмятежным обывателям штата Огайо.

Побывав на фронте, точнее – на очень многих фронтах, я прекрасно понимал, что зима с сорок второго на сорок третий год, проведённая в Штатах, это чистый курорт по сравнению с предстоящим в Великобритании. Андрей офигел от лёгкости, с которой я раскрутил на свидание лётчицу из вспомогательной службы ВВС, сняв комнату в паре миль от базы, потом официантку, затем девушку из метеорологического департамента… Гусар не остался в обиде.

«Ты же говорил: прелюбодеяние – грех?»

Андрюха изумлялся, но не возмущался. Понравилось ему.

«Само собой. Грех, но не столь тяжкий. Я же не насилую барышень. Замужних и девственниц не совращаю. Доставляю им радость. Удовольствие от плотской любви – крохотная частичка Божьей Благодати, доступная смертным на Земле. Увидишь – на войне хлебнём всякого и свершим такое, что местные грешки, как и местные добрые дела, окажутся воробьиным чихом в общем зачёте».

Ну и другая крупица Божьей Благодати – счастье полёта. Хоть совершенно непривычное, потому как принимается в очень большом коллективе. На российском противолодочном я не вмешивался в работу подполковника, а он ни разу не романтик в душе, хоть любит авиацию не меньше моего. Скорее – военно-воздушный извозчик. Кураж вроде имитации захода на посадку на авианосец – предел его душевных изысков. До этого только учебно-тренировочные спарки и «фантом» вынуждали меня делить самолёт на двоих. Как правило, я оставался наедине с машиной и небом, даже действуя в составе эскадрильи, крыла, полка. Теперь, опускаясь в кресло второго пилота справа от Михаила, сразу начинал работать в команде, достаточно непростой: полешуки – сплошь индивидуалисты с собственным мнением по любому поводу, упрямые и неуступчивые. Если бы некий покровитель проекта из восьмого бомбардировочного командования не распорядился комплектовать экипаж именно из нас, странных, большинство бы покинуло ВВС задолго до перелёта в Европу.

Командир эскадрильи (сквадрона) почти моментально невзлюбил Майкла, угадав в нём упрямое начало.

– Первый лейтенант Лоевич! Почему улыбаешься во время инструктажа?

По местному времени стояла глубокая ночь, около трёх. Нас подняли в два. Короткий завтрак, когда ещё ужин не переварился, кусок в горло не лезет, потом – столь же трудноперевариваемый инструктаж. Причём, перед перегонным рейсом, не боевым.

Миша вытянулся и оттопырил локти.

– Радуюсь, что, слава Создателю, займёмся настоящим делом, сэр!

– Посмотрю на твою радость через три месяца… Повторяю, джентльмены, о необходимости держать строй и не упускать из виду машину ведущего… Лоевич! Ты почему торчишь как член под утро?

Под металлическими гофрированными стенками барака прошелестел смешок. Парни любили незатейливые шутки.

– Не было приказа сесть, сэр!

– Садись и не маячь… Лучше потом пиши рапорт на перевод в другую эскадрилью.

Я точно знал – Михаил ничего подобного не напишет. Он должен летать с нами, включая Самося и Алесю. Если запросят перевода остальные, не выгорит, коллективный рапорт о переводе в любое подразделение, лишь бы подальше от майора Беркли – это уже бунт, подавляемый решительно и жестоко в военное время. Тем более, в другой эскадрилье любой командир тоже не будет выглядеть вкусившим Божьей Благодати, узнав о десятке подчинённых с особым статусом.

Продолжение разглагольствований слушал в полуха. К перелёту готовились две недели. «Кикимора» обзавелась многотонными дополнительными топливными баками вместо бомб. Самось как истинно дотошный домовой облазил машину изнутри, сообщив обо всех подозрительных деталях мастер-сержанту Франеку, старшему из наземного персонала, обслуживающему самолёт. Он, ополяченный потомок полешуков, единственный из технарей видел нашего одиннадцатого члена экипажа, вполне серьёзно относился к его советам, хоть само по себе это нечто сюрреалистическое, когда сверхъестественное существо из легенд разбирается в моторах и авионике, что-то втолковывает технарю, а тот приказывает своим парням срочно вскрывать и разбирать девятицилиндровую звезду двигателя, только что обслуженного и проверенного.

Закончив спич, дополненный тем, что в СССР назвали бы политинформацией, Беркли вдруг потеплел и пожелал удачи совершенно человеческим голосом. Оказывается, он остаётся в Огайо, эскадрилью принимает капитан Хардинг. Тот поведёт нас, загрузившись в «Летающую крепость» первого лейтенанта Лоевича. То есть к нам.

Миша даже бровью не повёл. Хоть ежу понятно: большой босс у затылка – удовольствие не для слабонервных. Любой твой жест на глазах у начальства взвешивается и оценивается.

Алеся, ощутившая волны недовольства от командира, села к нему на колено невесомой попой и предложила: давай я поцелую Хардинга. Командир одними глазами показал: ни в коем случае. Женский поцелуй на миг сделает кикимору видимой для капитана. Мертвенно-бледное женское лицо, обрамлённое прозрачными светлыми волосами, возникшее из ниоткуда для лобзаний, сведёт с ума даже крепкого военного, кем выглядел Хардинг.

Пошли грузиться. Я тащил в руках рюкзак с пожитками, до неприличия тощий, и сумку с парашютом. Торба Самося, наверно, и то была крупнее моего рюкзака. Забрались в кузов «студебеккера». Когда он повёз нас к стоянкам, и бараки авиабазы исчезли за кормой, вдруг подумалось: какой это временный дом в моей послежизни? Сотый? Двухсотый? Постоянного не будет никогда…

«У военных так – норма жизни, – философски заметил Андрей. – Я больше пяти лет нигде не задержался».

«Пять из скольких? Двадцати пяти? У меня только с тридцать шестого года восемьдесят восемь лет выслуги в ВВС и в отряде космонавтов. Молчи, салажня!»

Приехали. На бетонке – февральский иней. Вслед за Мишей я зашвырнул в люк парашют и рюкзак. Уцепился руками за край проёма, ноги забросил внутрь фюзеляжа, подтянулся. Мне, самому высокому в команде, проще других. На самом деле, этот люк в передней части фюзеляжа рассчитан на прыжок с парашютом для обитателей носа, для проникновения в самолёт полагается лесенка, ни разу мной не виденная. На втором этаже заседаем мы – первый пилот и я, второй пилот, чуть позади место топ-ганера, то есть стрелка верхней турели, он же по совместительству исполняет обязанности борттехника, участвует в обслуживании машины на земле, потому как бы приподнят в ранге над остальными пулемётчиками. На первом этаже летят штурман и бомбардир. Остальные путешествуют позади бомбоотсека – радист, стрелок нижней башенки, бортовые стрелки, хвостовой стрелок. Итого десять, задняя пятёрка попадает в фюзеляж через парадный вход, то есть большой люк справа, между крылом и хвостовым оперением. Нам, небожителям второго этажа, заходить с общего крыльца и топать через весь корпус считается западло. Не знаю – почему. Вот и прыгаем ногами вперёд в эвакуационный люк.

За нами влез Хардинг, вытеснивший Янку с кресла, где он расслаблялся, если не надо торчать в башенке за рукоятями турелей, особенно на земле и вовремя перегонных полётов, когда не обязательно до боли в глазах рассматривать верхнюю полусферу. В общем – спасибо, обычно летучее начальство высаживает второго пилота. Что творится в корме, лучше даже не смотреть. Там Франек с мотористами, оружейниками и прочей технической братией, лишняя тонна веса. Но без профессиональной обслуги на земле наша крепость – не летающая, а мирно стоящая на бетоне. Если из неё выпал Самый Главный Болт, его некому завинтить.

Из-за них не поднимемся высоко. Одеты тепло, а вот раздача кислорода в маски рассчитана только на штатную десятку. Даже присутствие Хардинга в кабине нарушает порядок. До трёх тысяч метров дышится без проблем, выше – хреново. Вплоть до потери сознания. А без бомб наша крепость способна забраться на одиннадцать тысяч, ни один «мессер» там не достанет. Так нам обещали. В теории.