– Звони, – сказал мне Балашов и кивнул на стол, где стоял огромный телефонный аппарат, стилизованный под старину. Единственная стильная вещица в этом доме, подумала я, вставляя трясущиеся пальцы в тесные дырочки с надписью «0» и «2». Понеслись гудки, но трубку на том конце никто и не думал снимать.

– Что, не отвечают? – заржал Виль. – Новый год – лучший праздник! Можно без помех провернуть самую дьявольскую работу! – Он вдруг легко вскочил на ноги, пронесся мимо нас и выскочил в открытую дверь кабинета.

– Мы забыли связать ему ноги! – заорала я в трубку, где, наконец, раздалось сонно-пьяное «дежурная слушает!»

Балашов подлетел с пола, будто его подкинуло на батуте. Он сделал два решительных скачка в сторону двери, но с него вдруг упали штаны, он запутался в них, с горестным изумлением рассматривая себя ниже пояса. Он упал, произнеся бранное слово, единственно возможное для мужика, внезапно оставшегося без штанов.

– Я забыла застегнуть тебе брюки! – в ужасе крикнула я в трубку. Там пьяно хихикнули и нажали отбой.

– Хагаул! – приоткрыла глаза балашовская теща.

– Не волнуйтесь так, Ангелина Израилевна, – успел успокоить ее Балашов и, ловко перепрыгнув через штаны, понесся по коридору, мелькая объемными трусиками в синий горошек.

Я побежала за ним.

Я побежала за ним, хотя больше всего на свете мне надоело за ним бегать. Крупный синий горох отчетливо маячил впереди, не давая мне сбиться с пути. Добежав до лестницы, Балашов в растерянности остановился.

– Папа, там, – прозвенел откуда-то Элин голосок. Она спряталась под лестницей, где был вход в подвал, и показала маленькой ручкой в направлении зимнего сада. Балашов побежал к огромной стеклянной двери. За ней мощные лампы дневного света освещали просторное помещение со стеклянными стенами и потолком. Несколько чахлых пальм и нечто вроде хилых лиан – все, что давало стеклянному коробу право называться садом. Посредине короба виднелся бетонный котлован, необычайно большой и глубокий. Наверное, это был недостроенный бассейн для Эли.

На краю котлована, на бетонном бордюре, стояла Кира с бумагой в руке и, опасно раскачиваясь, улыбалась улыбкой Офелии из второго акта. Она была красавица, Кира, а все белокурые красавицы во втором акте сходят с ума.

К Кире, со связанными за спиной руками несся Виль. Он с трудом затормозил у Киры и, подперев ее плечом, крикнул нагоняющему его Балашову:

– Ни с места, толстый! Или я столкну ее вниз.

Балашов остановился как вкопанный, я налетела на его широкую спину. Кира с таким удивлением уставилась на синий горошек, будто никогда не видела мужа баз штанов.

– Виль, это не та бумага, – отрешенно сказала она и плавным жестом сбросила лист в котлован. Красиво планируя, лист полетел в бетонную пропасть. – Это страница из какого-то бухгалтерского отчета, – жалобно закончила Кира, хотела сойти с бордюра, но сильное плечо Виля не дало ей сделать ни шагу. В фиолетовых глазах Киры промелькнул ужас, будто она только что поняла, что у ублюдка нет тормозов.

– Бумагу, толстый! Дуй за ней, я подожду! А ты где потерял портки?! – весело крикнул Виль. – Кирка, развяжи мне руки, только ни шагу назад!

Все завертелось по новому кругу, и от отчаяния я чуть не завыла в голос, взахлеб.

– Сколько там метров, Балашов? – проскулила я тихо, кивнув на бассейн.

– Десять, – шепнул Балашов.

– Тебя что, Эля попросила развести там лох-несских чудовищ?!

– Ошибка проектировщиков, а потом...

– Можешь не продолжать.

Безмозглая Кира послушно справлялась с капроновыми узлами. Едва только Виль смог шевелить руками, он обнял ее крепко за плечи.

– Бумагу, толстый!

– Может, и правда, поискать этот чертов договор, ведь он где-то в доме! – прошептал Балашов.

– Может, и поискать, – устало ответила я, понимая, что второй сумасшедшей в этом спектакле буду я. Жаль, не все обладают счастливой способностью Алевтины И...зраилевны отключаться в сложный момент.

– Может и поискать. Эй, шизофреник, жди нас на месте, мы скоро придем! – я потянула Балашова за руку в дом. Киру мне было не жаль. Пусть словит кайф на краю пропасти в лапах шиза. Вряд ли ей будет скучно.

– Пойдем, – тянула я его за руку.

– Пойдем, – сказал Балашов, но с места не сдвинулся.

– Пойдем, не бойся ее оставить! Она получает по заслугам! Она сама все затеяла!

Балашов медленно двинулся за мной. Я видела, он на полном серьезе собирается искать этот чертов договор, вместо того, чтобы хватать Элю и бежать из дома.

– Балашов, это она все затеяла! Если бы не она, ничего бы этого не было, электрик бы остался электриком, Виктор – хорошим замом, – я шептала, стараясь подготовить его к своему решению.

– Эй, толстый, не вздумай исчезнуть, а то девочка будет отскребать свою мамочку от бетона! – Голос звучал в большом помещении гулко, Виль загоготал и смех получился чудовищный. Я оглянулась. Кира обмякла в его руках, как тряпичная кукла.

Стеклянная дверь вдруг открылась. Навстречу нам бежала Эля, размахивая какой-то бумагой.

– Эй, Виль, отпусти маму, вот бумага, я нашла ее в коридоре!

Балашов кинулся наперерез Эле, схватил ее на руки и, прижав к себе, отобрал бумагу. Это был плотный, абсолютно чистый лист, сложенный вдвое.

– Отпусти маму, электрик! – крикнула Эля и застучала кулачками по плечам Балашова.

– Давай договор мне! – Виль, согнув Киру пополам, свесил ее над бассейном.

Я хотела сказать им: «Пойдемте быстрее отсюда!», но язык не повернулся.

– А ты кто? – спросила меня девочка.

– Снегурочка, – ляпнула я.

– А-а, – понимающе кивнула Эля. – В мамкиных шмотках?

– Что же делать?! – спросила я сама у себя, и мне настоятельно захотелось заплакать.

– Что делать, что делать, снять штаны и бегать, – вдруг тихо сказала девочка. – Папка уже начал! Суньте Вилю бумагу, пока он поймет, что к чему...

– Эх, Сеня! – громко хлопая крыльями, в дверь влетел грязный большой попугай. Летел он тяжело, неумело, и почему-то вертикально – брюхом вперед.

– Заткнись, глупая птица! – яростно проорал Балашов, стараясь воплем заглушить конец знаменитой Гришиной фразы. Он крепко прижал голову Эли к своей груди, запечатав ей уши ладонями. Попугай, не справившись с приземлением, грузно рухнул под чахлую пальму клювом вниз и, прихрамывая, пошел по полу, глядя под ноги, словно курица в поисках зернышка.

– Бумагу, толстый!

– Ой, да знаю я, что он кричит! – Эля высвободила голову из больших балашовских ладоней, закрывавших ей уши. – Он кричит: Эх, Сеня, а не позвать ли нам блядей! Слово, конечно, нехорошее, и смысл неважный, но не настолько, чтобы разлучать меня с Гришей! Мама, держись, вот ваша бумага!

– Вот ваша бумага! Мама, держись!

Балашов вдруг замер, уставив взгляд в пространство. Я физически ощутила, как он что-то соображает, как туго, словно заржавевшие детали, ворочаются его мозги. Наконец, он гаркнул своим прежним, сокрушительным басом:

– Эй, Виль, а какую бумагу ты ищешь? Если это договор купли-продажи моей фирмы, то он тебе ни к чему! Договор оформлен на твое имя, значит, он зарегистрирован в налоговой!

Если бы на Балашове были штаны, он походил бы на командира полка, выносящего с поля боя ребенка.

– Тебе ни к чему эта бумага! Все и так на тебе! В том числе и налоги!

– И налоги тоже! – поддакнула язва Эля.

У Виля в глазах промелькнуло недоумение.

– Это правда, Кирка?! – он ослабил хватку, и Кира смогла встать прямо.

– Не знаю, – пролепетала она, – может и правда.

– Нет, толстый, ты меня не обманешь! Что ты держишь в руке?! Разверни, покажи, положи у моих ног и проваливай! Если это не та бумага, у твоей малышки будет, что вспомнить про мамочку! – Он за шею склонил Киру над бетонной пропастью.

– Виль, ты не можешь! – задыхаясь, закричала Кира. – Мы же вместе все придумывали! Мы так хорошо все придумали! Мы уедем на Кубу – край непуганых идиотов, мы купим остров в океане, ты будешь король, а я королева!