Я почувствовал, как сердце колотится в груди.
О боже.
Какая-то она странная стала, словно поправилась, что ли. Стала мягче. Я…
Я протянул руку к ее груди, чтобы послушать, бьется ли сердце. У меня дыхание перехватило, я пытался подавить все мысли, но вот же - я так и знал. Что же мне теперь делать?
Она зашевелилась, глубоко вздохнула, а я замер. Она еще раз вздохнула, потянулась, потом снова свернулась клубочком, коснулась моей руки грудью.
Я прошептал:
- Трейси…
Голос у нее был хриплый, будто она очень сильно устала.
- Вот, Уолли.
Я прижал руку к ее груди и подумал: "Погоди, погоди немного…"
Она перевернулась, перевернулась на спину, посмотрела мне в глаза, ее собственные глаза блестели в свете звезд, зубы белой полоской выделялись в темноте.
- Ускоренное созревание. Да, я знаю, я еще не совсем выросла. Я не могу за одну ночь набрать такую массу тела, но приборы быстро сообразили, как сократить процесс.
Она взяла мою руку, стянула ее с груди и положила себе между ног, туда, где было так горячо и влажно.
- Теперь отступать некуда, Уолли.
Как ни странно, но я прекрасно знал, что нужно делать.
Мы по-прежнему сидели, обнявшись, у озера под звездным небом, но потом я так проголодался, что у меня даже закружилась голова. Я попробовал прилечь, но это не помогло. Идти назад к тарелке оказалось непросто - не потому, что трудно было уйти с волшебного берега, а потому, что Трейси тесно прижималась ко мне, и я постоянно спотыкался.
Наконец мы решили идти, просто держась за руки. Я не мог сдержать улыбки. Мне казалось, что я лечу по воздуху. Все по-другому. По-другому. Так…
Я сказал:
- Теперь я ощущаю себя взрослым! Интересно, почему от одного совокупления все чувства так меняются?
Трейси рассмеялась, потом остановилась и посмотрела на меня снизу вверх, взяла обе мои руки в свои:
- Ну не совсем одного…
Наверное, она была права.
- Ты все еще хочешь домой?
Улыбка исчезла с моего лица, меня словно выключили.
- Уолли?
Я ответил:
- Если только вы не изобрели путешествие во времени, моего дома уже нет. Мне трудно представить, какой станет Земля в две тысячи девятом году. Может, там уже прошла атомная война.
Помню, в восьмом классе я пробовал написать рассказ, я назвал его "Разрыв бомбы". Действие происходило в далеком будущем - в тысяча девятьсот восемьдесят первом году. Я примерно знал, сколько атомного оружия было в Америке в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, и попытался экстраполировать это число на два десятилетия в будущее - получилось что-то около тридцати тысяч боеголовок. О'кей. Пусть и у русских будет то же количество. И я попытался описать войну, во время которой в один день разорвется шестьдесят тысяч водородных бомб.
Я не смог написать рассказ, но представил себе, каковы будут последствия такой войны.
Трейси ответила:
- Ты прочел столько книг, а все же не можешь представить себе две тысячи девятый год. К чему тогда книги?
- Не знаю.
Она продолжала:
- Если домой к тебе мы не полетим, то что будем делать?
Я провел рукой по ее обнаженной спине, однако то ли она была слишком невысокой, то ли у меня руки слишком короткими, но я не смог ухватить ее за мягкое место.
Она хихикнула:
- Если ты ни о чем другом и думать не можешь, значит, этим и будем заниматься.
- Я согласен.
Она сжала мою руку.
- Рано или поздно тебе это надоест, Уолли.
- Невозможно.
- Ну, тогда пошли. Когда-нибудь позже что-нибудь придумаем.
Всю дорогу назад к тарелке я думал о своем.
- Трейси? - Она посмотрела на меня. - А тебе удалось узнать, что стало с твоим народом?
На секунду она отвела глаза.
- Я никогда не была "народом", Уолли.
Мне стало не по себе - зачем я ей напомнил?
- Но теперь ты человек.
Она улыбнулась - мне всегда хотелось, чтобы именно так улыбалась та, первая Трейси.
- Да. Благодаря тебе.
- Мне?
Она ответила:
- Кое-что мне удалось узнать, Уолли. Я ведь говорила тебе, что сверхдвигатели восприимчивы к растяжению времени.
Я кивнул.
- Так вот, граждане Империи жили достаточно долго по сравнению с людьми, в основном благодаря усовершенствованию медицины, но и они не были бессмертны. В каком-то смысле Вселенная была им неподвластна - ведь и для землян многие звезды недостижимы.
Верно. "Аполлон-Сатурн" долетит до Луны через десять лет, до Марса к 1984 году, к концу столетия до лун Юпитера. Но до звезд? Никогда.
Тут передо мной предстала другая картинка Земли в 2009 году. Хорошая. Не разорванная десятками тысяч атомных взрывов планета. Вот Марри, например, мог стать первым человеком, высадившимся на Марс, ведь он так и хотел. Марри тридцать с небольшим лет, и он на Марсе. Вот я возвращаюсь домой, а он готовит новую экспедицию - на Сатурн.
Ревность?
Нет. Я же держу за руку Трейси.
Она сказала:
- Я думаю, они разрабатывали новый тип космических двигателей, которые могли бы переносить корабли мгновенно, чтобы в любой момент времени попадать в любую точку пространства.
Какую же, к черту, книгу я читал, в которой было такое мгновенное радио? "Мир Роканнона"?
- Доказательств моей теории немного, но похоже, что все процессы прекратились после того, как они включили одну из опытных установок.
- И?.. Куда они делись?
Глаза ее затуманились.
- Не знаю, Уолли. Может, они улетели к точке Омега.
Я молчал, она тоже. Я решил больше не расспрашивать. Спустя какое-то время мы поднялись по трапу на борт и от правились в сторону нашего споума.
Путешествия.
Путешествия и секс.
Мы так много занимались сексом, что я спокойно мог бы по терять еще двадцать фунтов и превратиться в поджарого рок-певца, но Трейси настаивала на том, что ей нужно есть, чтобы расти. Я бы не возражал, если бы она осталась прежнего роста (четыре фута девять дюймов), но ведь несправедливо не давать ей вырасти; а когда она ела, что оставалось делать мне? Я тоже ел.
В конце концов мы отправились в мир, который Трейси обнаружила в одном из электронных информационных узлов.
Мне они казались чуть ли не волшебными, но она умела с ними обращаться. Она сказала, что там будет интересно нам обоим. И правда: планета-музей, главная достопримечательность Затерянной Империи. Смитсоновский институт [Комплекс разнообразных музеев, научных учреждений и художественных и научных коллекций, находится в Вашингтоне.], музей Гуггенхейма [Музей Соломона Гуггенхейма (в Нью-Йорке), экспонирует современную живопись и скульптуру.], Лувр, все музеи, какие только можно себе представить, в одном.