– Да вижу я. Отступать нам некуда, лейтенант, теперь только вперед. Жаль немецкий плохо знаю, ну да ладно, как-нибудь справимся.
– Товарищ капитан, а вам форма то подошла. Ну, прямо как на вас шили. Вас как звать то теперь?
– Генрих Кляйс я. Из Баварского города Аугсбург. А что, очень даже привлекательно для немцев звучит. С возрастом вот только проблема. По документам то фрицу сорок шесть, а мне тридцати нет. Да и внешне ничего общего. Ну, будем надеяться пронесет. Только как изъясняться то будем? Тебе придется, я ведь только Гитлер капут знаю. Да и ты тоже не очень то по немецки говоришь.
– Так у солдата этого фамилия польская, товарищ капитан, посмотрев документы, ответил Алексей. Если я поляк, то и по немецки с акцентом говорю. Спросят, скажу, мать немка была, а отец поляк.
– Вот и ладненько. Поляк так поляк. Главное чтобы они в лицо этого Генриха не знали. А там уж как повезет.
– А давайте вам горло перевяжем, товарищ капитан. Пусть думают, что ранение, ну, небольшое, но разговаривать нельзя.
– Ох, и умный ты, Василий. И как тебе только мысли такие дельные в голову приходят?
– Не знаю, товарищ капитан. Как-то сами приходят. А куда мы теперь, товарищ капитан?
– Известно куда. К нашим выходить надо. Одно плохо. Фронт далеко ушел. И машиной сегодня только можно воспользоваться. У них служба хорошо поставлена, я то знаю. Уже вечером, думаю, Генриха этого в розыск объявят. Ну да ничего. Будем ехать, пока горючее не кончится. А ты где водить то научился?
– В школе еще. Правда, полуторку только водил.
– Ну раз полуторку водил то и с этой справишься. Генрих этот Кляйс до места так и не доехал. Значит, пока там встречу готовят у нас несколько часов в запасе есть.
Никогда еще Алексею не приходилось видеть такую машину. Пахнущие кожей сиденья, отделанная кожей и деревом панель и столько всего непонятного. Ручки на руле, для чего они?
– Что лейтенант? Не разберешься никак? Не дрейфь. Хорошо дорога пустая, приноровишься. Летать научился? Вот и здесь справишься.
– Товарищ капитан, спросить хочу, разобравшись, наконец, с машиной сказал Алексей. Такая армия у нас, а отступаем. Вот уже совсем близко от Москвы фронт. Как же так? Нам ведь говорили… А мы отступаем и отступаем.
–Говорили. Говорили, что броня крепка и танки наши быстры. И никто на нас напасть не посмеет, а нападут, так мы их за неделю назад до Берлина. Все верно, лейтенант. Погоним. Не сразу, но погоним. Сам посуди. На них вся Европа работает. А мы одни. Но у них против нас кишка тонка, это я точно тебе говорю. Нам бы пару лет без войны еще, многое бы успели. Но раз уж война началась, значит нужно мочить гадов, гнать их с нашей земли до самого Берлина. Ну, а нам бы только к своим добраться, а там дадим жару.
– Товарищ капитан, а страшно, там, в небе?
– Я тебе так скажу, лейтенант. Только дурак не боится. Бояться надо, но так, чтобы никто об этом не знал, даже ты сам. Бабам вот рожать страшно, а деваться некуда, рожают. Так и у нас. Некуда нам деваться. Бояться с умом надо, так, чтобы польза была. Вижу, не понял меня. Значит, не дорос еще. Сам до всего дойдешь, когда нужно будет. Но вот что еще скажу. Бояться нужно, что умрешь и ни одного фрица с собой не утащишь, что родину в опасности оставишь, что друзья о тебе не вспомнят. Что жизнь твоя никому пользу не принесет, что проживешь как мышь в норе. Это вот и страшно, а остальное ерунда, лейтенант, уж поверь мне. А в небе, поначалу всем страшно. Машины у них серьезные. У нас таких нет пока, а если есть, то мало. Но это пока. Будут. Обязательно будут. Иначе и быть не может. Опытных летчиков у нас жаль маловато, так мы смелостью берем. Но и они не лыком шиты. Я тут сбил одного. Сидит гад в кабине, а сам в галстуке, сука! И мне пальцем так вниз указывает. Мол, давай.
– А вы?
– Я очередь дал, и тоже пальцем вниз показываю. Он так обалдел, что под очередь эту и попал, пока на меня смотрел.
– А тот, который вас сбил? Вы его тоже в лицо видели?
– Нет, не видел. Он как-то так хитро вывернул, что я и не понял, как подставился. Но, ничего. Умнее в следующий раз буду.
Они ехали уже больше трех часов. Дорога, недавно пустая, стала заполняться небольшими колоннами, штабными машинами, тягачами. Странно, но им даже уступали путь. Видимо этот Генрих Кляйс и в самом деле был большой немецкой шишкой. – Товарищ капитан, горючки часа на полтора – два осталось. Что делать будем? – спросил Алексей.
– Ну как кончиться, так и бросим ласточку. Нельзя на ней дальше. Немцы не дураки. Ты ведь смотрел документы, видел, куда он направлялся. Если бы не приспичило у воды остановиться, давно бы на месте был. Получается, ждут его там. До вечера подождут, а потом тревогу поднимут, искать начнут. Это пока нас не трогают, потому, что не ищут. А начнут, так все машины будут останавливать. Хорошо если хоть час удастся проехать, все не пехом.
Вскоре скорость пришлось сбросить, а затем и вовсе остановиться. Дорогу пересекала группа военнопленных. На них невозможно было смотреть, но он смотрел. Смотрел, несмотря на тупую боль которой наполнилось все в нем. Нужно было запомнить каждого, чтобы потом, вспоминая обветренные, осунувшиеся молодые и старые лица, натруженные руки, полные ненависти глаза понимать за кого он, Алексей Везунов, будет воевать. Кто-то шел, едва волоча ноги, кого-то поддерживали товарищи, но были и те, кто шел четким, ровным шагом. Колонну охраняли автоматчики с собаками, и жуткий лай эхом стлался над дорогой, подгонял колонну. Холодный октябрьский день подходил к концу. Последние скупые лучи заходящего солнца вынырнули из за облаков, осветили военнопленных, а спустя несколько минут все вокруг окутали осенние сумерки. И тут Алексей вдруг понял, что на дороге кроме них со Стрижаком никого нет. Он и не заметил, куда все делись. Всего несколько автоматчиков. И если…
– Товарищ капитан, обратился он к Стрижаку. – А что если…
– Правильно мыслишь, лейтенант. Другого такого случая точно не будет. Выручать мужиков надо. Вид у нас, правда, не тот, но ничего. Думать потом будем, сейчас действовать надо. Но с умом. Останавливаем колонну. Ты говоришь, чтобы позвали старшего. Говоришь, чтобы остальные подошли ближе и …, ну а там как получится.
– А если не позовут?
– Позовут. Немцы народ дисциплинированный. Да и внезапность на нашей стороне. Всех не уложим, но тут уж мужики должны понять, что к чему. Кто жить хочет, сам додумается, что и как делать. Давай лейтенант, кричи, чтобы остановили колонну.
Выйдя из машины Алексей поднял руку и прокричал «Säule anhalten». Прокричал с той властной ноткой, словно имел на это право. Он и не заметил, как Стрижак вышел из машины и подошел к нему. Успел только удивиться, как уверенно капитан держится. Как ловко вскидывает руку в ненавистном приветствии. Все произошло именно так как они и задумали. Подождав, когда подойдет старший по званию, а за ним и остальные близстоящие конвоиры, они открыли огонь. Толпа пленных, поначалу оторопев, бросилась врассыпную. Но кто-то, завладев оружием, уже стрелял по собакам, по немцам. Основная же масса бросилась в ближайший лесок. Крики людей, лай собак, звуки выстрелов и мат Стрижака слились в одно целое. Стрелять было невозможно, оставшихся в живых конвоиров то и дело закрывали фигуры военнопленных, убитые пленные и конвоиры вперемежку лежали на холодной, мокрой земле. Стало вдруг очень темно. Не помогал и тусклый лунный свет. Казалось, прошла целая вечность, но Алексей понимал, что прошло всего несколько минут. Обернувшись, он начал высматривать капитана, но тут все померкло у него перед глазами. Очнулся он от холода. Мокрые холодные капли стекали за воротник. Связанные руки затекли, распухшие запястья невыносимо болели. Боль в затылке пульсировала, а в глазах плясали разноцветные точки. Он попытался сесть, но чья-то рука грубо вернула его обратно. Ударившись головой о край дерева, он невольно застонал.
– Что фриц, больно? Ну, это мы поправим. Сейчас ты нам все расскажешь, и мы тебя с твоим дружком в расход пустим. Ну, ты все равно не хрена не понимаешь. Так что лежи, фашист, жди утра.