Тварь избегала Гэвина гораздо более добросовестно, чем он ее. Прошло три дня, а цепкий глаз преследователя не нашел не только ее убежища, но даже и следа.
Но присутствие ее ощущалось постоянно – близкое, но не слишком. Скажем, в баре кто-нибудь говорил: «Мы встречались прошлой ночью на Эджвар-роуд» – а Гэвин между тем и мимо этого места не проходил. Или: «Ты что это, друзей не узнаешь?»
И боже мой, в конце концов ему стало это нравиться. Подавленность сменилась приятным чувством, которого он не испытывал с двухлетнего возраста, – беззаботностью.
Ну и что с того, что кто-то ходит теперь по его дорожке, одинаково оставляя в дураках и закон государства, и закон улицы; что с того, что его друзьям (каким таким друзьям? жалким паразитам) выпускает кишки его зазнавшийся двойник; что с того, что у него отняли привычную жизнь и теперь пользуются ею на всю катушку? Зато он мог спать, зная при этом, что он, или нечто настолько похожее на него, что нет никакой разницы, бодрствует в ночи и продолжает восхищать людей? Ему уже стало казаться, что эта тварь не чудовище, а его собственное орудие, почти что его официальный представитель. Реально существовала она, а Гэвин был тенью.
Не успев досмотреть сон, он открыл глаза.
Был вечер, четверть пятого, и снизу, с улицы доносился жалобный вой машин. Полутемная комната; воздух был выдышан напрочь и пах его легкими. Уже прошла неделя с тех пор, как он бросил Рейнолдса на развалинах, и за все это время он только трижды выбирался из своей новой берлоги (крохотная спальня, кухня, ванная). Сон стал для него гораздо важнее, чем еда и движение. У него в заначке было достаточно наркоты, чтобы не слишком-то огорчаться, когда не приходит сон, а такое бывало редко, и ему уже начинал нравиться спертый воздух, и вялый ток света сквозь голое окно, и ощущение, что где-то там существует мир, которому он не принадлежит или в котором ему не нашлось места.
Сегодня он сказал себе, что должен выйти наружу и подышать свежим воздухом, но ему никак не удавалось себя заставить. Возможно, позже, намного позже, когда бары опустеют и он не попадется никому на глаза. Тогда он выскользнет из своего кокона и решит, есть ли там на что поглядеть. А пока что – ему снились сны…
Вода.
Ему снилась вода: он сидел на берегу пруда в Форт-Лодердейле – пруда, полного рыбы. И плеск резвящейся рыбы не умолкал, переливаясь за пределы сна – в явь. Или наоборот? Так и есть: во сне он слышал плеск струящейся воды, и его сознание в своих грезах создало картину, соответствующую звуку. Гэвин проснулся, а звук все не умолкал.
Он доносился из ванной, находящейся за стеной, – вода уже не лилась струей, а плескалась. Ясно: кто-то проник сюда, пока он спал, и теперь принимал ванну. Он мысленно пробежал список потенциальных незваных гостей: лишь несколько человек знали, где он находится. Например, Пол – начинающий мальчик по вызову, который пару ночей назад устроился тут спать на полу; или Чинк – наркодилер; и еще девчонка снизу – кажется, ее имя Мишель. Кого он обманывает? Никто из этих ребят не стал бы взламывать замок для того, чтобы сюда войти. Он отлично знал, кто сидит в ванной. Он просто разыгрывал сам себя, наслаждаясь сужением круга подозреваемых, пока тот не сузился до одного.
Гэвину не терпелось увидеться с этим последним, и он выскользнул из своего простынно-одеяльного кокона. Холодный воздух плотно обхватил его тело, и оно тут же обратилось в столб, обтянутый гусиной кожей, – вот облом-то, а ведь так хорошо спалось. Он прошел через комнату к двери, на внутренней стороне которой висел халат, и мельком увидел свое отражение в зеркале – застывший кадр из кровавого ужастика, жалкое подобие человека, съежившееся от холода и освещенное отблесками дождевых потоков. Казалось, его отражение подрагивает на поверхности стекла – настолько он бесплотен.
Тщательно кутаясь в халат – единственный предмет одежды, приобретенный в последнее время, он подошел к двери в ванную. Плеска воды больше не было слышно. Он распахнул дверь.
Покоробившийся линолеум у него под ногами казался ледяным, и Гэвин решил, что просто взглянет на своего приятеля и тут же заберется обратно в постель. Но жалкие клочки, оставшиеся от его любопытства, все же требовали большего: у него еще были вопросы.
С тех пор как он проснулся, свет, пробивавшийся сквозь мерзлое стекло, заметно потускнел: согласный натиск ливня и ночи сгущал тьму на глазах. Ванна, перед которой стоял Гэвин, почти переполнилась; поверхность воды была темна и так спокойна, что приобрела маслянистую гладкость. Как и в прошлый раз, над поверхностью ничего не высовывалось. Притаившись, оно лежало на дне.
Сколько времени прошло с тех пор, как он вошел в желто-зеленую ванную комнату, приблизился к желто-зеленой ванне и заглянул в воду? Казалось, только вчера: жизнь его с тех самых пор и до настоящего момента была как одна долгая ночь. Он посмотрел в ванну. Оно было там – как и прежде, в позе зародыша; оно спало, даже не сняв одежду, будто ему нужно было срочно спрятаться и времени на раздевание не оставалось. Вместо прежней лысины оно отрастило себе роскошную шевелюру; черты лица казались вполне сформировавшимися. Не осталось и намека на размалеванную харю: оно обладало красотой скульптурного шедевра – и эта красота была его, Гэвина, до последней родинки. Безукоризненной формы руки скрещены на груди.
Настала ночь. Делать было нечего, кроме как сидеть и ждать, когда оно проснется, и в конце концов Гэвину это занятие наскучило. Оно выследило его, убегать вроде больше не собиралось, так что можно было залезть обратно в постель. Жители пригородов возвращались домой. Из-за дождя они ехали очень медленно, почти что ползли. Происходили столкновения. В некоторых гибли люди. Перегревались двигатели, перегревались сердца. Он прислушивался к звукам этой погони. Сон приходил и вновь улетучивался. Уже ближе к вечеру он вновь проснулся: хотелось пить. Ему снова снилась вода, и из ванной доносился уже знакомый звук. Существо сперва тяжело поднялось из ванны, потом положило руку на ручку двери, открыло дверь…
И вот оно предстало перед Гэвином. Спальню освещал лишь свет, проникающий с улицы; гостя едва было видно.
– Гэвин? Ты не спишь?
– Нет, – ответил он.
– Ты не мог бы помочь? – спросило оно.
В голосе существа не было и тени угрозы, оно говорило таким тоном, каким человек обращается с просьбой к родному брату по праву родства.
– Чего тебе надо?
– Время, чтобы поправиться.
– Поправиться?
– Включи свет.
Гэвин включил ночник и взглянул на фигуру, стоящую у двери. Руки ее больше не были скрещены на груди, и Гэвин увидел, что этот жест скрывал страшную огнестрельную рану. Плоть существа в этом месте разверзлась, и под нею открылись бесцветные внутренности. Крови, разумеется, не было – этого у него не будет никогда. И Гэвин не смог, по крайней мере с этого расстояния, различить там хоть что-то, напоминающее человеческую анатомию.
– Боже Всемогущий, – выдохнул он.
– У Приториуса были друзья, – пояснило существо, прикоснувшись пальцами к краю раны. Этот жест вызвал в памяти Гэвина образ стены материнского дома: Христос в нимбе, Сердце Христово, трепещущее в груди Спасителя. И тут гость, указывая пальцами на свою растерзанную грудь, произнес: – Это все ради тебя.
– Почему ты не умер? – спросил Гэвин.
– Потому что я еще не живой.
«Еще – это стоит запомнить», – подумал Гэвин. У этой штуковины появились намеки на нравственные переживания.
– Тебе больно?
– Нет, – с грустью призналось существо, будто мечтая о боли. – Я ничего не чувствую. Все проявления жизни во мне только внешние. Но я учусь. – Оно улыбнулось. – Я научился зевать. И пукать тоже.
Это звучало одновременно нелепо и трогательно: оно стремилось научиться пукать, потому что вызывающее всеобщий хохот нарушение в работе пищеварительной системы было для него драгоценным признаком принадлежности к роду человеческому.