Кто-то отравился, кто-то обморозился в карауле — казалось бы как, не Сибирь же поди, а центральная Европа, но нет и тут находились умельцы — кто-то ноги стер до мяса или палец себе отстрелил исключительно по глупости. Было чем заняться и без больших сражений.
С приходом весны и тепла зашевелились и военные. Их дивизию сдернули с места и отправили вперед, чтобы гренадеры нависали над левым флангом австрийцев и мешали прямому сообщению между союзниками на севере в Пруссии и здесь. Пришлось 13 гренадерской дивизии поучаствовать в нескольких мелких стычках, из тех, что не попадают в учебники истории, но при этом не обходятся без человеческих смертей. Кто-то кого-то атаковал, кто-то оборонялся, другие пытались обойти и отсечь, а врачи все также шили, лечили, ампутировали, хоронили. Впрочем, для последнего имелись отдельные команды к врачебной части не имеющие никакого отношения.
Ну а дальше пришел май, и основная армия начала готовиться к решающему сражению, собирая все силы в кулак. Не избежала этой участи и 13 гренадерская дивизия, которая 27 мая переправилась через Дунай и двинула вдоль берега на запад чтобы еще через три дня вступить в битву при Дьоре.
— Немцы прорвались! Прорвались, сюда скачут! Спасайтесь! — Смысл заполошных криков очередной санитарной команды, разбегающейся в стороны забыв о своих «подопечных», дошел до поручика совсем не сразу. Павел Петрович как раз в этот момент перевязывал рану одному бедолаге, схлопотавшему вражеским штыком в плечо, и был максимально сосредоточен на своей работе.
— Какие немцы? — Антофьев встал на ноги и огляделся. Имелась все же надежда что санитары что-то напутали в качестве вражеских солдат восприняли союзников. Пруссаков там или венгров, например. — Откуда здесь немцы?
Крики санитаров мгновенно привели располагавшийся немного в тылу дивизионный госпиталь в настоящую панику. Теоретически медбат имел в своем составе взвод охраны, однако понятное дело в запаре их всех приставили к другой работе. Охранники, уже давно переквалифицированные в младший медицинский персонал, помогали таскать раненных, убирать в операционных и даже порой ассистировать при операциях. И на то, что это нарушает требования устава, все смотрели сквозь пальцы. До этого момента.
Кто-то куда-то бежал, подхватывал оружие, один из легко-раненных офицеров, временно оставленных при госпитале на хозяйстве, принялся командовать, собирая боеспособных солдат в некий аналог отряда прикрытия.
Надежда на то, что это какая-то ошибка до последнего теплившаяся в душе поручика, — одновременно тело на автомате бросилось помогать загружать ту часть раненных которых можно было транспортировать на телеги для отправки дальше в тыл — было разрушено появлением из-за изгиба дороги всадников в явно не русской военной форме.
— Саксонцы! — Если Павел Петрович в деталях одежды вражеских армий разбирался примерно никак, то вот прочие «кадровые» офицеры идентифицировали кавалеристов буквально влет. Только от этого легче совсем не стало. — По местам! Рассыпаться, стрелять по способности! На открытое пространство никому не вылезать.
Антофьев рефлекторно схватился на висящий у него на поясе барабанник. Вообще-то по уставу личным оружием военного врача была шашка, которую последние годы начали постепенно менять на выполняющие более символическую роль кортики. Потому что толку для врача от шашки было немного, зато случаи, когда непривычные к оружию люди об нее спотыкались или ранили себя имелись во множестве. Однако свое холодное оружие поручик уже давно похоронил на дне походного чемодана достав его оттуда ровно один раз — когда получал повышение в чине.
Зато купленный за свои — вернее за выданные по мобилизации «подъемные», как их шутливо называли медики — барабанник виделся в данный момент куда более подходящим оружием для самообороны.
Была еще надежда, что саксонцы, увидев большой красный крест на палатке, недвусмысленно намекавший на принадлежность людей к медицинской службе, атаковать не станут, но и она рухнула почти сразу. Антофьев был совсем не военным человеком, но то, что кавалеристы, выезжая из-за изгиба дороги тут же строятся в развернутый порядок для атаки, даже у него сомнений не возникло.
— Хлоп! Хлоп! Хлоп! — Похватавшие винтовки бойцы начали заполошно стрелять в сторону разворачивающихся саксонцев, однако все же дистанция была слишком далека даже для винтовок Маркова. Да и стрелять, как ни крути нужно уметь, никакая передовая техника прямые руки не заменит, а без практики попасть с шестисот метров даже по цели размером со всадника на коне не так-то просто.
Нет полностью бесполезной стрельба не была, вот на той стороне один из всадников завалился набок и сполз и седла, вот лошадь у другого с истошным ржанием — слышно с такого расстояния не было, но у поручика было достаточно живое воображение чтобы представить эти звуки в голове — поднялась на задние ноги, сделала пару шагов и завалилась наземь, подминая под себя не слишком расторопного владельца. Но в целом было видно, что стрельба с дальней дистанции большого ущерба противнику не наносит и уж точно сорвать атаку не сможет.
Поручик судорожно выщелкнул барабан и проверил наличие капсюлей на своем месте. Заряжал он последний раз свое оружие больше недели назад и с момента последних пострелушек к барабаннику фактически не притрагивался. Оставалось надежда, что порох в замазанных жиром каморах не натянул влаги и не начнет давать осечки одну за одной. Сейчас каждый выстрел был на по-настоящему на вес золота.
Одного капсюля на месте не было — где-то потерялся в процессе. Антофьев трясущимися от волнения пальцами полез в подсумок на поясе и стараясь не рассыпать мелкие латунные колпачки достал один, водрузив его на пустующую брандтрубку. Все теперь он был готов, если к такому вообще можно было хоть как-то подготовиться.
Пока поручик дозаряжал свой барабанник, саксонцы — судя по всему их было всего пара эскадронов и то не полной численности, хотя конечно беззащитному медбату и этого было, что называется, «за глаза» — наконец построились для атаки и по свистку своего старшего офицера пустили коней вперед рысью.
Вид накатывающей на тебя конной лавы, которой казалось никакая стрельба вообще не может нанести хоть какого-то урона изрядно деморализовал. Где-то сзади истошно завизжала одна из приписанных к медбату сестер милосердия. Антофьев было дернулся оглянуться, но не смог отвести взгляд от приближающихся саксонцев. Он только поплотнее всунулся в щель между какой-то бочкой с водой и штабелем ящиков, где и собирался принять бой. Не слишком удобная позиция, но как минимум не позволит кавалеристам сходу порубить неудачливого медика. Уж то, что убегать от всадника на своих двоих — дело зряшное даже перепуганное сознание сугубо мирного поручика медицинской службы понять было вполне способно.
Что касается сестер милосердия, то их при армии, не смотря на кажущуюся несовместимость женского пола с боевыми действиями, было не мало. Действующая армия была прекрасным местом для поиска жениха, а определенная эмансипация и смягчение нравов в отношении прав женщин вызвали небывалый общественный подъем среди представительниц слабого пола.
Сотни и тысячи женщин оправились в действующую армию в качестве младшего медицинского персонала — были и те, кто пытался записаться в боевые части, но их естественно не брали, до такого все же еще общество не дошло — имея как возвышенно патриотические основания, так и местами сугубо личные и меркантильные. Во-первых, ухаживая за раненными можно вырвать себе перспективного мужа, который в ином случае на девушку может быть и не посмотрел. Ну а во-вторых, правительство еще и дополнительно стимулировало этот порыв, пообещав после войны таким добровольным помощницам льготы в получении медицинского образования. По желанию, конечно.
Морковка эта была более чем соблазнительной, так что ничего удивительного в наличии тут, посреди бывшей — в том, что ее дни сочтены практически уже никто не сомневался — Австрийской империи, в расположении дивизионного медбата сестер милосердия в общем-то и не было. Впрочем, мысль эта, проскочив молнией в голове поручика, тут же был похоронена боле насущными вопросами.