– Иди ко мне, посиди. Расслабься, подыши просто.

– Ага, расслабься! У тебя хвост наперед переместился и мне прямо в попу уперся!

– Ну ладно, иди в душ, да пойдем погуляем до ужина.

Они вышли из отеля и пошли вверх, минут через пятнадцать сошли с шоссе и свернули влево. Верхушка холма была покрыта негустым лесом, больше всего было сосен, запах хвои смешивался с соленым запахом моря, которое виднелось внизу. Не только воздух – свет был другой: солнце проходило сквозь ветви деревьев и разбрасывало лучи веером, густо-синий купол неба накрывал все и ограждал от остального мира – это был остров на острове. Михаил физически ощущал, что других людей нет, может быть, нигде нет, они одни, это место создано для них, только для них, оно ждало их все эти тысячи лет.

– Бельчонок, сними платичко, походи голой.

Девушка не стала спорить как обычно, молча расстегнула пуговицы на своем льняном белом платье, сняла его и бросила на траву – больше на ней ничего не было. Она подняла руки, убирая медно-рыжие волосы за плечи. Судорога желания прошла по всему телу Михаила, он глубоко втянул воздух носом и выпустил его через рот. Белка сбросила босоножки и прошлась по траве, усыпанной хвоей, потом подошла к краю обрыва – на нем росли две сосны, выходящие из одного корня и расходящиеся в разные стороны в виде буквы V. Она забралась в развилку, двинула плечи и грудь вперед, вскинула руки крылами как Ника Самофракийская и замерла. Только волосы ее развевались – она была похожа на птицу, подставившую крылья встречному ветру.

– Ну давай. Ты же это хотел.

Михаил быстро достал смартфон, открыл камеру и защелкал «затвором». Мысли его метались по лабиринту сознания, пока не вырвались на свободу. Как же она поняла, что нужно именно так стать? V, Victory, Ника. Господи, какие будут фото, хоть плакат печатай, хоть сразу в раму и в Лувр. Это и есть твоя главная победа, Майкл, – не деньги, что ты заработал, не бимер, что купил, не идеи, что реализовал, – эта девчонка и есть твой главный приз в этой грёбаной жизни. Может прав был Юнг, и в нас сидит какой-нибудь древний архетип. Или несколько. Солнце повернет от востока к западу и высветит один. Вот сейчас она – богиня Победы. А недавно была Афродита, вышедшая из морской пены. А у тебя на кухне она – просто Белка, жарящая котлеты. И у тебя скулы сводит от желания. Она все время разная, новая, другая. Где же это в ней прячется. И что в ней таится еще, что ты еще не видел. И даже то, что ты видел сотни раз, возбуждает тебя как будто это впервые: ее грудь, ее бедра, ее… Стой, Майкл, не спеши. Запиши это в память, пусть это всегда будет с тобой. Этот момент, этот холм, сосны, море, солнце. Магическое место.

– Ты не хочешь, Миша?

– Иди сюда, Бельчонок, иди ко мне. Чувствуешь?

– Чувствую. Так чего же ты ждешь?

– Помнишь, ты говорила о том… как бывает перед этим… как будто ты стоишь на краю обрыва… и готовишься полететь. Все в тебе сжато как пружина, и тебя наполняет предвкушение полета.

– На пляже? Помню. У меня и сейчас так.

– Я хочу еще постоять… чтобы мы запомнили… это место… это чувство… Знаешь, как это называется?

– Счастье?

– Да. Здесь и сейчас.

Поужинали они в ресторане отеля, приноравливая язык к новым вкусам: набрали разных закусок, мезе, овощей, соусов, козьего сыра, местного хлеба, потом фруктов. После ужина посидели на террасе, слушая грустные песни под бузуки, и прихлебывая рецину – смолистый вкус вина напоминал о соснах на холме и каким-то образом вплетался в ощущение счастья, поселившегося в них. Михаил курил, Белка матляла босоножкой на согнутой ноге. Откуда-то сзади ритмично забумкал бас-барабан.

– Хочешь на дискотеку, Бельчонок, или походим просто, посмотрим, что тут где.

– Неохота мне сейчас танцевать. Пошли погуляем. Мы еще и моря не видели. Не пробовали.

– Ну пошли, найдем море. Завтра у нас экскурсия, пляжа не будет.

– А куда мы едем?

– В лабиринт. К Минотавру.

– Это еще кто такой?

– Да был тут один такой – получеловек, полубык.

– Правда? Бык? С рогами? А что он делал?

– Ну что он мог делать… Жил себе в лабиринте. А ему туда девушек доставляли. А он их кушал.

– Ага, так я тебе и поверила – кушал!

– Нууу… может, еще что. Завтра расскажут. Пойдем.

– Ну пойдем.

Они неспешно двинулись вниз, разглядывая чужие домики, клумбы, освещенные бассейны, диковинные растения в глиняных горшках. Дорожка была устлана терракотовой плиткой, виляла, повторяя рельеф холма, и вдруг, повернув влево, вывела их прямо к бухте. На пляже не было ни души, огромная желтая луна проложила золотистую дорожку по обсидиановому зеркалу моря, которое только у самой кромки песка пенилось прибоем.

– Мииишка!!! Красиво как! Я такой луны у нас в жизни не видела!

– Ты еще столько в жизни не видела, Белка. Не пробовала. Не знаешь. У тебя еще столько всего впереди.

– А ты у меня есть впереди, Мишка?

– Конечно, маленькая. Если ты захочешь.

– Я захочу, Миша. Я уже хочу. Еще с тех сосен. А купаться сейчас можно?

– Нет. Но если очень хочется… Нет ведь никого. Пойдем?

– Пойдем!

Они сбросили на песок одежду и потихоньку зашли в море, вода была густая и теплая, ласкала их лодыжки, икры, бедра. Они поплыли в свете лунной дорожки, плыли минут пять, остановились, болтая ногами, молча трогали друг друга руками, гладили кожу, вели себя тихо; ночь окружала их тайной, только светящиеся водоросли рисовали абрисы их тел в воде. Так же тихо, не сговариваясь, они поплыли обратно, доплыли до пены прибоя, ощутили дно и соединились, сплелись в одно целое, диковинное мифическое морское животное о двух головах. Животное это било руками и ногами по воде, поворачивалось, перекатывалось, стонало, рычало, пока не выдохлось и не распалось на две части. Они обессиленно лежали на спинах, разбросав руки и ноги, омываемые легкими волнами.

– Знаешь, Бельчонок, так хорошо, что не жалко и умереть.

– Ты что! Не хочу я умирать!

– Это древнегреческое представление о счастье: умереть молодым, на пике, не изведав боли и страданий.

– Ну брось, Мишка! Ну какие страдания! Мне никогда не было так хорошо!

– Вот именно.

– Ну не буду я умирать! Я еще тебя не наелась! А ну иди сюда!

Они опять набросились друг на друга, слизывали соленую воду с кожи, пили друг друга, доставали языками до самых потаенных мест, проникали в них без всякого стыда. Белка забралась сверху, умостилась, ритмично задвигала бедрами, вонзила ногти в грудь Михаила, потом выгнулась назад, оставив на его коже красные полосы, упала вперед, впилась зубами в его шею, губами в его губы, прижала его своим телом к песку, заерзала вправо-влево, вытянула ноги, сжала их изо всех сил, отпустила и рывком откатилась в сторону.

– Все! Я наелась! А умирать все равно не хочу! И тебе не дам! Ты слышишь, Мишка?!

– Так ты, может, меня немножко любишь?

– Я тебя, Дуридома, до ужаса просто люблю. Даже сейчас вот, когда наелась. Все равно люблю. Лежу себе и люблю.

– Ты так красиво лежишь. Ноги раздвинуты. Море в тебя входит. Потом выходит. Оно тебя немножко имеет, Бельчонок. Чувствуешь?

– Ну и пусть. Тебе что, жалко?

– Завидно немножко.

– А ты не завидуй – тоже заходи. Хочешь?

– Ты забываешь, где мы. Может, именно сейчас морской бог Посейдон, притворившись морем, входит в тебя. Бог. Понимаешь? В тебя.

– Ну не нужен мне никакой бог! Идешь? Вые*и меня!

– Опять?

– Опять!

– Ну держись!

Утром будильник долго вызванивал разные мелодии, пока Михаил не остановил его. Белка еще спала, забросив руки на подушку, конические холмики ее грудей мерно поднимались. Он приник к левому соску губами, потянул его и слегка прикусил. Девушка открыла глаза.

– Ооой, Мишка, ну что ты делаешь!

– Бужу тебя.

– Ну я ни-ха-чу!

– Надо вставать, Бельчонок.