Заслышав шум приближающейся машины, сельчане непременно останавливались: пропускали; провожали нас взглядом; смотрели кто и что; чтобы дома рассказать кого и что видели. Порой за машиной увязались собаки; с громким лаем, они бежали за нами, и затем дорога снова пустела.
Грузовик ехал медленно и шумно, то слегка переваливаясь с боку набок, то подпрыгивал на ухабах, то грозя увязнуть в мартовской грязи. Монотонный гул двигателя перекрывал барабанные перепонки, в кабине пахло бензином, я спала…
Сказать, почему я не люблю проклятья? Не потому, что это грех; вовсе, может, и не грех – кто знает? Кто сказал, что проклятье – грех?
Не в этом дело, а в свойствах проклятий, их непредсказуемости. Их легко выпустить и потом так трудно пристроить, нейтрализовать – практически невозможно. Некуда девать этот плевок гнева. Особенно, если это проклятье матери.
Мое имя дорого обошлось всей нашей семье. Проклятье бабушки настигло не только Лиона и Люсену, но и меня, и младшую мою сестренку Марину, которой в тот злополучный день не было и в помине. Ударив по нам всей своей неуправляемой силой, оно, выполнив миссию, бумерангом вернулось к той, от кого исходило, стерев с лица земли, превратив в стоянку для бомжей и деморализованных типов некогда цветущую, самую богатую усадьбу в округе.
31
Когда проклятье Нуржан начало достигать своих целей, мы уже несколько месяцев жили в столице, в городе Светлогорске, у кровных родственников по линии давно умершего папиного отца.
Я уже упоминала, что Лион отличался чрезвычайной коммуникабельностью. С самого детства, несмотря на малый возраст, он самостоятельно поддерживал связи с родными отца; многочисленные кузены и кузины принимали юного родственника-красавца со всем радушием.
Родственники папы по отцовской линии славились сплоченностью, особенной даже для черкесов. Они происходили от двух братьев из рода узденей, раскулаченных и репрессированных в тридцатые годы. Вернувшись из ссылки уже после войны, эти люди привезли с собой несвойственную нам простоту, легкость в общении, хорошее владение русским языком, любовь к чтению и понимание необходимости хорошего образования.
Осели родственники папы в Светлогорске и зáжили небольшой традиционной общиной, застроив несколько земельных участков с общими границами одноэтажными домами – по одной, две, три комнаты в каждом. Дома, располагаясь буквой «п», имели общий двор с одними воротами и калиткой. С тыльной стороны домов со временем пристраивались флигельки, кухоньки и иные сооружения. Там же, в тылу, каждая семья имела свободный кусочек земли, который одни использовали под сад-огород, кто-то держал кур и даже овец.
Сейчас такие дома называют бараками. Но во второй трети двадцатого века, на новом месте, в городе, обустраивались именно так: сохраняя усвоенную ранее материальную культуру и быт; и, само собой, откладывая денежку на новое, отдельное, лучшее, современное, из заводского кирпича…
Отец не мог с ходу купить дом, потому его братья выделили нам комнату во времянке. Лучше, чем жить на съемной квартире, решили они.
Да и папа – нужный человек.
32
В тот день, как и всегда, еще до рассвета, мужчины выехали на работу. Все они водили грузовой или пассажирский транспорт, так что день их начинался задолго до рассвета. Так же работали-учились почти все женщины. Днем в общине оставалась только молодые мамочки с малышней.
Во дворе имелся дровяник; под небольшим навесом горка угля; рядом колода с топором и кругом опилки; неподалеку собачья конура; плюс небольшой утоптанный пятачок между крылечками; осина и простые веревочные качели с кусочком доски. Так выглядело пространство, где играли общинные дети.
Лион был много младше братьев, а я, соответственно, младше их детей. Дети меня любили, таскали и играли со мной, как с куклой. В какой-то момент доигрались до того, что затолкали меня в собачью конуру и прикрыли вход куском фанеры.
Когда меня нашли, я была без сознания.
Трудно это писать, но в тот же вечер отец впервые поднял на маму руку; он избил ее как последний скот. Вот как сильно он меня любил и как боялся потерять…
Бедная мама: она много лет жила с чувством вины, потому что с тех пор я начала терять сознание, сопровождавшееся иногда судорогами. Врач, к которому меня понесли, сказал: «Беспокоиться не о чем, перерастет».
33
Младшая сестра Марина, явившаяся на свет незадолго до моего второго дня рождения, оказалась еще более болезненной, чем я; или, точнее сказать, странной.
Представьте себе грудного ребенка, храпящего во сне как взрослый мужчина. А грудь она брала так, что Люсена смущалась, как женщина. Мама смущалась, а Марина смеялась… противным хриплым смехом. Решили, что у нее проблемы с бронхами и отнесли к врачу, который сказал: «Беспокоиться не о чем, перерастет!»
Тогда ее отвезли к эфенди. Туркужинский эфенди высказался, мне кажется, конкретнее того доктора. Выражаясь языком моего народа (и всемирно известного дона Хуана), он изрек, что еще никогда не видел такого безобразного союзника, как у Марины.
Комментировать сей факт не могу, ибо союзника своей младшей сестры лично я никогда не видела. Одно могу сказать: жила Марина трудно, а умирала страшно…
34
Рождение Марины ознаменовало фактический развод моих родителей. Отец отдалился от семьи, и думаю, причина в маме: выехав из села, она осталась простушкой с косами, всю себя посвящала долгу матери и хозяйки, но не жены. Ну, или папа не дождался сына. А, может, и то, и другое… и третье.
В городе отец увидел, что не все живут по законам предков. Будучи страстным, жадным до жизни, красивым и востребованным, он не устоял – начал выпивать, «гулять», как тогда говорили; наверно, предчувствовал, что век короток, хотел налюбиться. Вскоре он встретил другую женщину, стал жить на две семьи, еще больше пить и бить маму, и выгонять из дома с детьми, с нами.
Отец никак не мог понять, почему мама не ревнует, почему молчит, почему терпит? Хорошо запомнила его вечное пьяное недоумение по этому поводу: «Неужели ты совсем не любишь меня?» А еще помню зимнюю ночь, порошу, маму с Мариной на руках, и себя рядом.
Мама, совсем молоденькая, ни на миг не потеряла контроль. Мы стояли даже не во дворе, а за воротами: «Чтобы родственники не видели»; стоим, и: «Чтобы родственники не слышали» – тихо ждем, пока папа заснет.
Дорогой мой отец.
В то время многие его сверстники пили. Выехав из селения, они поддавались соблазнам городской жизни, с доступными женщинами, «левым» рублем и свободой, которую давало отсутствие рядом родителей.
С другой стороны, хочу сказать, что разгульное поведение было не только отдушиной от напряженного ритма городской жизни, но и возможностью установить новые связи, найти дополнительный заработок, хэхъуэ, «прибыль» для семьи, детей, которые, при любых обстоятельствах, у наших мужчин остаются на первом месте…
35
Полагаю, уместно, прямо сейчас, упомянуть и другую семью, выехавшую из Туркужина в Светлогорск. Это семья моего будущего мужа: муж с женой, чьих имен не помню (по причине частичной потери памяти), и два сына: Малыш и Муха.
Выехала эта семья раньше нас и, что удивительно, по рассказам родственников, получалось, что образ жизни свекра один в один совпадал с отцовским – работа водителем, длинный рубль, алкоголь, женщины, жестокое, нетерпимое обращение с женой и детьми. Словно один человек.
Наверно, от этого все мужчины того поколения мне кажутся одинаковыми. Уважаю их: они не побоялись покинуть насиженные места, оторваться от своего рода и искать лучшей доли; они старались ради нас, своих детей. Их труд не пропал зря: мы выросли в лучших условиях и в дальнейшем получили возможности, которых нет в Туркужине. Да, мы получили приличное образование и работу, и наша задача состояла в том, чтобы создать своим детям еще более благоприятные условия…
У нас должно было получиться; ведь мы знали и понимали много больше своих родителей.