Собственно, кроме занятых на работах лесовозов ЗиЛ-157К с двухосными прицепами-роспусками, барнаульских гусеничных трелёвочных тракторов «Алтай», преимущественно одиночных, без прицепной коляски, мотоциклов «Иж-Планета» и единственного, больничного, смирного и престарелого мерина по имени Николка, на бричке доставляющего от пирса продукты, медикаменты и дрова с лесоцеха, регулярно пьющего водку, как и древний конюх, в посёлке другого собственного транспорта не было. На вертолёт санитарной авиации мне, молодому, здоровому парню, надеяться «не личило», как говорят украинцы, которых, кстати, на Сахалине немало, как, впрочем, везде, где, в сравнении с их ридной ненькой — Украиной, — и простым рядовым работникам платят хорошо. Поэтому я договорился со знакомым по погрузкам леса капитаном буксирного катерка о проезде до Александровска за полулитровую бутылку водки. Это, по тем временам, стоило совсем недорого — два рубля семьдесят семь копеек. Дешевле даже на гривенник, чем на материке, видимо, из-за того, что горлышко водочного пузыря, предназначенного для Сахалина, по какой-то договорённой наверху причине, весьма упрощённо, без белой алюминиевой водочной головки или забитой внутрь винной пробки, закрывалось синим чулком, похожим одновременно и на химическую изоленту и на марсианский цилиндрический презерватив, который по причине узости не наделся бы и на приличный мужской палец — хоть руки-ноги, хоть двадцать первый. Странная северная закрывашка для ходовой и вполне приличной на вкус водки.
Снимался это синий чулок с бутылки так же легко, как надевался, и, чтобы не получить вместо водки простую или морскую воду, проверять качество содержимого под стандартной белой этикеткой с надписью по зелёному просвету «Московская особая, 40 %» принято было прямо в магазине, не отходя от прилавка.
Продавец, невысокая, немолодая уже и неулыбчивая особа кубической конституции в вековечном затерханном овчинном жилете мехом внутрь, надетом поверх довольно чистого белого халата, деловито и без тени смущения заменяла бутылку, если та оказывалась с подвохом. Предлагала сама приподнятием век, избегая напрасных подозрений на свой счёт, и одним лишь взглядом приглашала следующего покупателя, когда ей давалось понять, что в бутылке истинная примерно сорокаградусная водка. Внешне повелительница разнообразных товарных запасов примечательна была тем, что и халат и жилет на ней распирало ведёрными титечками — холостякующим мужикам было бы любопытно поглядеть на такие природно феноменальные штуковины в их свободном состоянии, но она себя блюла железно и была без всяких объяснений недоступна, а копаться — что да как, причём, по отношению к любому, — в тех послекаторжных краях не приветствовалось, вплоть до стальной заточки, выработанной из старого напильника, и безотлагательно воткнутой любознательному в бочину.
Мало кто знал, как продавщицу зовут, разве что только совсем уж замшелые, у кого над глазами, из носу и ушей росла кустистая седина, но всё ещё крепкие бывшие комсомольцы тридцатых годов. Она явно таких аборигенов выделяла — чуть теплеющим взглядом. Потому, я думаю, выделяла, что эти суровые кряжи умели всё: и работали-чертомелили до упаду, а то и до смерти, когда надо, а надо здесь было всегда, все невзгоды-передряги выдержали и выжили здесь, на Севере, пили же только, чтоб выжить. Ещё девчонкой она привыкла к ним относиться как к героям-первопроходцам, и так осталось у неё это на всю жизнь. Остальные были ей почти безразличны, даже те, кто осел, приехавши в войну и после войны: плати, бери, что надо, и проходи, не задерживайся. Изредка лицо её все же намекало на улыбку, когда покупатель ей нравился своей молчаливостью, потому что она понимала язык скупых жестов, но намного выше ценила один только молчаливый взгляд в сторону товара. Тогда взгляд её задерживался на покупателе: похоже, что она его просчитывала, не знаю зачем, потому что ничего, кроме рядовой покупки, не свершалось, то есть ни завлекающего разговора в магазине, видел сам, ни свидания после, об этом люди говорят, не происходило. Наверное, это был просто-напросто её человеческий интерес к тому, кто встал с другой стороны от прилавка, за которым прошла её сахалинская трудовая жизнь, — без театров, кафе, библиотек. Пьющие простую водку уважения у ней не вызывали, хотя о некоторых из пьющих и стоило бы поведать особо. Для себя я брал разок чистый питьевой спирт за шесть пятьдесят — попробовать северной экзотики, а тут, в отношении водки, пришлось ей пояснить, что уезжаю, и она понимающе прикрыла веки.
А я и воспользовался. Не знаю, зачем, из бездумного любопытства или из молодого глупого автоматического мужского интереса ко всем, кто в юбке. Ведь не приведи, боже, было остановить свой взгляд, а того страшнее, задержаться им на её грудях или на сине-зеленом, цвета морской волны, вязаном берете, не снимавшемся с головы летом и утеплявшим ей мозги зимой под настоящей пуховой оренбургской шалью. Она и тут не сказала бы ничего, но когда бы с этого судьбоносного для тебя в поселке дня ты вновь ни зашел в магазин, твоим уделом станет — от порога и обратно до порога — ничем не прикрытое презрение. И не только со стороны «из-за прилавка». Что покусился на святое, мгновенно оценят все, кто в магазине оказался. Убежишь от позора сам. И не рад будешь встрече ни с кем из аборигенов поселка с таким вечно молодым, романтическим и мужественным названием — Комсомольск. Рано или поздно, пусть не скоро, но до тебя дойдёт вопрос: какого тебе рожна в тот паскудный день было надо?! Чего тебе тогда — гульбы или похвальбы — в твоей «сладкой» жизни не доставало? Таких увечных от своего глупого взгляда, либо по другим каким причинам, в посёлке я тоже знал. Ни от кого ни полслова, но плохо им потом было и в магазине — а куда здесь ещё, кроме магазина и клуба с заезженным кино, пойдёшь, — и на единственной улице посёлка. Такие из посёлка потом сбегали. А почему, в чём была их провинность? Не вписались в бог весть кем и когда придуманные странные местные неписаные правила? Не сразу я постиг, что аборигены вместе с названием дали посёлку моральный устав и соблюли его, а жёсткие правила выживания в этой глухомани сберегли потом их самих. До поры, до времени, пока власти не провозгласили Моральный кодекс строителя коммунизма, и всё потихоньку, начиная с самих властей, не стало загнивать.
И когда тётя Валя веки открыла, я уже смотрел на полку с… Побей меня бог рваным лаптем, не вспомню, с каким добром: утюгами и абажурами или светло-коричневыми, почти жёлтыми польскими туфлями, в которых пойти здесь всё равно было некуда. Не на её груди, с какого бы мне, действительно, рожна. И не в «еёное» мужиковатое лицо с десятилетиями продубленной морозами и отшлифованной наждачными снеговыми ветрами кожей. Она поняла мою хитрость, но простила, потому что уж точно помнила вот о чём. Всего только через неделю от моего прибытия в посёлок вместе с молодой женой Надюшей, бывшей Соболевой, а ныне Августовой, к Надюшиным, проживающим в посёлке и тоже не старым ещё родителям, приславшим нам через милицию вызов по причине пограничной зоны, довелось мне подойти к прилавку сразу следом за коренным жителем, и я услышал, как он одним словом обратился к продавщице: «Валя». Всё содержалось в одном лишь звуке её имени: и приветствие, и «как дела», и «рад видеть тебя в добром здравии», и «обрати на меня внимание», и «помоги выбрать» и, наверное, «раздели это со мной». То был действительно особый случай, требовались её и товароведческий опыт и житейский совет. Не вспомню, то ль родины внука, то ли похороны угаснувшей половины. Она молча выложила ему всё необходимое. Как безмолвный робот из рассказов Генри Каттнера и Роберта Шекли, как автомат. Повела глазами, и он подошел ещё и туда, налево, к дверке под прилавком для прохода, прямо на которую она сложила для него какой-то крупногабаритный товар. Да, видимо, она действительно знала в этом полуцивилизованном северном мире, по тихоокеанскому побережью от Уэлена до Шикотана, до мыса Край Света, про всё. Знала не хуже, чем знал когда-то завсегдатай базара где-нибудь в Бухаре-и-Шериф, то есть Благородной Царственной Бухаре, доподлинно про весь арабский Восток.
