– Боря, ты рад? – без тени улыбки спросил он.
Опешивший Журов выдавил из себя:
– Очень.
Ну, что делать, пришлось целую неделю таскать человека от компаний в общагах до разношерстных сборищ у Миши в мастерской. Васька – кстати звали его Володя Васильев (обращаться к нему по имени язык ни у кого не поворачивался) – приехал заливать печаль от развода с женой, которая, не выдержав нескончаемый поток гостей-собутыльников в их семейное трехкомнатное гнездышко, поставила мужу категорическое условие: или она, или друганы. А если друганов уже пол-Москвы, домашнего телефона нет, а эти самые друганы едут к нему без всякого предупреждения с вином и бабами и днем и ночью? Шансов у отчаявшейся женщины не было! Всему виной Васькина овеянная славой жилплощадь. У кого еще из студентов была такая роскошь? Ни у кого! Даже у детей ЦК! Дело же в том, что Васькина маман слыла, пожалуй, самым ловким адвокатом в Москве по всякой не самой тяжелой уголовщине, и за выигранные дела получала прямо-таки баснословные вознаграждения от благодарных мошенников, воров и жуликов. Она обладала сокрушительной пробивной силой, подкрепленной фантастическими связями. Когда единственный сын, пьяница и лентяй, все-таки пристроенный на юридический факультет МГУ – кто же ей откажет! – будучи еще первокурсником, привел в дом такую же, как сам, невесту-оторву, она пришла в ужас. Таким составом без смертоубийства под одной крышей не ужиться. Тогда она решила сделать невозможное и отселить свое чадо, но в инстанции или в каком-то кооперативе, где вопреки всем советским законам ее связи могли сработать, однушек не предвиделось. Зато были трешки! Скрепя сердце она согласилась, и восемнадцатилетние молодожены стали обладателями трехкомнатной квартиры в Москве! Нетрудно догадаться, что за этим последовало – молва за считаные недели разнесла известие об этой малине. И понеслось…
Поездка в Ленинград выполнила свою терапевтическую функцию: Васька, хоть и впадал временами в печаль, был тем не менее отзывчив, пил все, что горит, и западал на все, что шевелится. При наличии выбора все-таки отдавал предпочтение худеньким блондинкам.
К этому железному и последовательному человеку, кстати, усилиями маман распределенному в какой-то важный институт МВД и уже носившему погоны старшего лейтенанта, Журов и собрался рвануть после визита к Ксюхе.
Вооружившись букетиком, Журов подъехал к известному дому на Кутузовском. Долго сомневался, ждать до назначенного времени или не ждать – он приехал раньше на полчаса. Решил рискнуть, вдруг вельможный отец еще на службе. Вошел в подъезд. А там ни консьержки, ни охраны. Неужели это возможно в таком доме?!
Дверь открыла Ксюха в аккуратных маленьких трусиках и в майке. Без капли смущения пригласила войти. Равнодушно приняв букетик, она попросила подождать минутку, а сама пошла все-таки надеть что-нибудь на свой симпатичный задик, доверительно сообщив: «Пойду срам прикрою».
Ксюха жила одна в добротной двухкомнатной квартире, где при абсолютной чистоте – два раза в неделю отец присылал уборщицу – царил полный и хронический беспорядок. Возвращать вещи на место не входило в ее привычки, поэтому одежда, книги, сумки, пакеты лежали, стояли и валялись повсюду. Натянув джинсы, она сразу пояснила, что, когда здесь с ней проживала старшая сестра, полная, кстати, ее противоположность, в квартире все было иначе – все стояло по своим полочкам. Но, слава богу, сестра вышла замуж и теперь наводит порядок у благоверного, а у Ксюхи с тех пор – милый сердцу присущий нормальным людям бардак. Однако на кухне, в противоположность квартире, царил как раз идеальный порядок. Что-то варилось, что-то тушилось на плите, овощи и зелень уже ждали на столе, приборы и рюмки расставлены. Ксюха призналась, что готовить любит и умеет, только вот времени никогда не хватает, и лишь сегодня, пока Журов не смылся в Питер, она решила вернуться домой пораньше, сварганить что-нибудь вкусненькое. Признаться, она чувствуют вину за вчерашнее, еще и папу знаменитого среди ночи потревожила.
Журову казалось странным такое вот внезапное приглашение домой от молодой женщины, с которой едва знакомы. Как и вчера, он предпочел по большей части молчать. Сели за стол, Ксюха, к его удивлению, достала из морозилки «Столичную».
Школу она окончила в ГДР, потом поступила на немецкое отделение, а сейчас трудилась в представительстве крупной западногерманской компании. Нетрудно догадаться, что у немцев с таким папой своей русской сотрудницы все складывалось лучше всех ожиданий. Конверты с благодарностью от руководства она не принимала, зато не отказывалась от еженедельного, якобы полагающегося пайка – всякие деликатесы, алкоголь, сигареты и тому подобное. Очень легко и откровенно она рассказала, как отец упаковал сильно пьющую мать в какой-то закрытый санаторий, что после развода он женился на первой же домработнице, которая смогла найти общий язык с ней и с ее более покладистой старшей сестрой, а как только девочки поступили в институт, сделал им эту квартиру. Несмотря на обыденность и простоту рассказа, Журов за отдельным фразами и оборотами угадывал Ксюхин мощный, подавляющий его интеллект. И зачем ему это надо? Пора закругляться, махать умной барышне ручкой и, пока не поздно, рвать когти к Ваське. От чая он отказался, и возник благоприятный момент раскланяться, но тут Ксюха некстати вспомнила о Серже Генсбуре, которого он вчера упомянул. Что за чел? Журову бы отмахнуться, но он почему-то не удержался и пустился в рассуждения о творчестве и жизни эпатажного француза. А то барышня еще подумает, что он совсем тупой и двух слов связать не может. Она слушала его с интересом, в какие-то моменты ее теплый взгляд становился, как накануне, изучающим и даже оценивающим. Журов не придавал этому значения и вдохновенно вещал. За этим делом на столе как-то сама собой образовалась еще одна бутылка тягучей ледяной «Столичной». По мере опустошения второй поллитровки произошла метаморфоза, и Ксюха, как и накануне, вдруг превратилась в своего парня, с которым обо всем можно потрындеть и даже готового за каким-то рожном переться к Ваське в Чертаново.
Таксист, очень кстати, приторговывал водкой. Взяли пузырь. Васька, как всегда, визиту ленинградского друга не удивился, только в дверях шепнул Журову, что в гостях у него сослуживцы с проверенными кадрами, что совсем скоро начнется свальный грех, и поинтересовался, указывая глазами, примет ли Ксюха участие в задуманном многостороннем кувыркании. Журов с негодованием отрицательно завертел головой. Не успели войти, как Ксюха оказалась в центре внимания, бесстрашно травила анекдоты и лихо глотала водку. Васькины гости забыли, зачем собрались, к задуманному приступили, вытирая слезы. Надо же, какая клевая девица! Журов нашел время предупредить Ксюху о планах компании, для него совершенно неожиданных, иначе б в голову не пришло тащить ее сюда. Ксюха с пониманием кивнула, и он увел ее в дальнюю комнату, именуемую всеми, включая хозяина, вытрезвителем. Комната была с балконом, дверь на который Васька зимой никогда не заклеивал – куда ж еще сгружать десятки и сотни пустых бутылок? Что с того, что холодно и постоянно дует, ему ж там не спать!
– Может, домой? – спросила Ксюха, осмотревшись. Здесь даже присесть толком было некуда – одна стена, расписанная в стиле обложки Yellow Submarine, была неприкасаемой в силу именно этого обстоятельства, вдоль другой на полу стояли две тахты с отломанными ножками, в углу ютился платяной шкаф. Сидеть на низкой тахте особого желания не возникало, только если лежать.
– До утра нереально. Не раз проверено. Частника здесь не поймать, и таксисты ночью сюда не доезжают, ловить им здесь нечего.
– Почему?
– Впереди по улице еще два дома, а за ними лес. Напротив, если глянешь в окно, тоже лес. Васька в хорошую погоду шашлыки в ста метрах от подъезда жарит…
– Если прижмут к реке, нам крышка[6], – вздохнула Ксюха и неуверенно, что было ей несвойственно, тихо предложила: – Давай тогда стелить?
