– И вы уже придумали? – взволнованно прервал его Устига.

– Нет еще, князь, – ответил Элос.

– В таких случаях надо действовать немедля, – упрекнул их Устига.

– Прежде всего, наш жрец не знал, в каком из залов башни спрятан план. Он должен уточнить это, тогда будет легче до него добраться.

– Справедливо, – быстро отозвался Устига. – И на чем же вы порешили?

– Послезавтра он придет в деревню Золотых Колосьев, и там в трактире ты встретишься с ним.

– Почему я? – вырвалось у него вместе с мгновенно вспыхнувшим подозрением.

– Без тебя мы не можем решать, а чем меньше нас будет, тем лучше. Зачем излишне привлекать внимание? Этот жрец – неглупый, смелый и наблюдательный человек. Ты, князь, обсудишь с ним план похищения.

– И все же почему он явится сюда, а не вы в Вавилон? – допытывался Устига.

– Он предупредил нас, что в ближайшие дни будет проведена проверка всех чужестранцев и нам следует быть начеку.

– Мне это не нравится, – покачал головой Устига. – Экбатаны не послали бы своего человека в Эсагилу, не известив нас. Ведь и жрецы, которые подписывали соглашение, сначала явились к нам. Этот человек мне подозрителен.

Он с минуту слушал их взволнованные реплики, а потом убежденно произнес:

– Наверняка он подослан, подослан самим царем Валтасаром!

При этих словах у всех троих холодок пробежал по коже, в наступившей тишине слышалось только потрескивание факела.

Тем не менее, трезво и спокойно все взвесив, они решили, что их подозрения, пожалуй, лишены оснований. Жрец знал пароль персидской тайной службы, а кроме того, он показал им табличку с печатью святилища Ормузда.

– Он придет один? – задал Устига последний вопрос.

И, получив утвердительный ответ, подумал, что встретится с этим человеком, кто бы он ни был, послезавтра в трактире, как условлено.

На всякий случай Устига приказал немедленно сменить тайный пароль, разослав гонцов по всем станам лазутчиков.

Если жрец при встрече в трактире скажет ему прежний пароль, будет ясно, что тот узнал его нечистыми путями и шпионит в пользу Валтасара.

В отряде Устиги было тридцать человек, но в настоящий момент все были разосланы с поручениями. По предложению Забады было решено, что они с Элосом сообщат об изменении пароля в ближайшие лагеря, а те в свою очередь безотлагательно передадут это известие дальше.

Забада и Элос тотчас отправились в путь с коробами за спиной.

Увидев удалявшихся Забаду и Элоса, Сурма сказал слуге Устиги, с которым вел беседу в тени деревьев Оливковой рощи:

– Я хочу повидать Нанаи, пока не подошли остальные пастухи.

– Теперь уже можно, – кивнул ему слуга, – ступай, а я присмотрю за твоими овцами.

Прежде чем спуститься в пещеру, Сурма трижды свистнул, подражая суслику. Дождавшись такого же ответа из глубины пещеры, он повернул закрепленный на оси камень и проник в открывшийся лаз.

По узкому темному коридору он попал в подземный покой, освещенный факелами и масляными светильниками. Здесь он выпрямился и увидел Устигу, стоявшего у входа в помещение, где лежала Нанаи.

– Да благословят тебя боги, – приветствовал его Устига.

– Да благословят и тебя в этой беде, князь, – ответил Сурма.

– Ты пришел взглянуть на нее?

– Да, и посоветоваться с тобой, что передать ее отцу. Если рана опасна, то не лучше ли пока тебе самому заняться ее лечением. Гамадан – старый человек, он ничего в этом не смыслит, а жрецы – кто знает, пришлют ли они своего лекаря в деревню Золотых Колосьев после сегодняшнего происшествия. Царские лекари пользуют только царя и князей.

– Мои люди, – промолвил Устига, – разосланы с разными заданиями по дальним окрестностям, Забада и Элос вернутся только под утро, так что я буду один со слугой. Она может спокойно провести здесь весь день и ночь…

Тут он замолчал и задумался.

В Персии со вступлением на престол Кира стали особенно ревностно относиться к репутации девушек и женщин. Лишь женщины легкого поведения проводят ночи под одной кровлей с мужчинами. Ему не хотелось бросать тень на честь Нанаи. Впрочем, пускай Сурма приходит сегодня ночевать в пещеру. Присутствие двоюродного брата пресечет возможные сплетни. А утром он же отведет Нанаи домой к отцу. Устига продолжит ее лечение, приходя к ним домой вечерами под видом странствующего знахаря.

– Ты поистине отважен, князь, – сказал Сурма. – На твоем месте я бы не решился так поступить.

– Я привык проявлять человечность там, где нужна человечность, но если потребуется – умею быть и жестоким. Ты хочешь сказать, что Гамадан – заклятый враг персов и выдаст меня Вавилону? Ничего, у меня против него припасено оружие, и я думаю – надежное. Если я замечу неладное, я пригрожу, что вместо лекарства дам его дочери яд. Надеюсь, это заставит старика одуматься.

– Ошибаешься, князь. Ради Вавилонии Гамадан пожертвует и дочерью. Знай, жизнь каждого в этом роду только тогда обретает цену, когда приносится в жертву родине. Нанаи умрет, но умрешь и ты. Воины Набусардара схватят тебя прямо в доме Гамадана.

– Под видом знахарских средств я захвачу с собой несколько коротких кинжалов. Я буду драться, Сурма, я буду драться до последнего вздоха. И если мне суждено погибнуть, я умру с мыслью, что и моя жизнь, отданная Киру, наконец обрела цену.

Его пылкая речь была подобна пламени в настенных светильниках. А глаза сияли мечтой о сокрушении прогнившего и созидании нового, чистого и справедливого мира, за который готов был пожертвовать жизнью он сам и за который лилась кровь персидских воинов.

– Такие люди, как ты, должны жить, а не умирать, – возразил Сурма. – Ты нужен не только своему народу, но и халдеям – всем, кто идет за правдой.

– Что ты имеешь в виду, Сурма? Я знал, на что иду, взявшись выполнить поручение моего повелителя Кира. Я допускаю, что могу здесь погибнуть, только не знаю, когда и где. Быть может, это случится в борьбе против надменного Вавилона, а может статься, я умру рядом с Нанаи.

– Ты ее любишь, князь! – вскричал Сурма. – Ты любишь ее, и в этом твое несчастье. Зачем я только рассказал тебе о ней, лучше бы я говорил о заржавленных мечах армии царя Валтасара!

– Пойми, друг мой, – внешне спокойно молвил Устига, – что война и сражения никогда не должны быть целью, они только средства. Пойми и то, что однажды война кончится и оставшиеся в живых будут искать свое счастье в семье, в счастливой семейной жизни, которая станет колыбелью счастливого народа. Я хочу быть одним из таких людей, и ничто не помешает мне, когда исчезнет бессмысленная вражда между государствами, ничто не сможет помешать мне жениться на халдейке, которая, по словам Кира, из врага превратится в мою сестру.

– Никогда Гамадан не уступит чужеземцу, он всегда будет считать тебя нечестивцем, и Нанаи никогда не станет тебе сестрой.

– Ты говоришь, что она любит правду и чистоту и редкий халдей сравнится с ней в этом? Когда ты рассказывал о ней, я постигал ее душу и теперь уверен, что мне удастся завоевать ее расположение.

– Будь осторожен. Недавно Гамадан приходил к нам и выспрашивал меня, не видел ли я в Оливковой роще персидских шпионов. Потом он попросил одолжить ему на время кинжал, который я унаследовал от дяди Синиба, потому что в нашем роду, кроме меня, нет мужского потомства. Этот кинжал мы со слугой нашли сейчас на том самом месте, где твоя стрела настигла жреца. Отдай ей кинжал обратно – и она заколет тебя, для этого он и дан ей Гамаданом. Она хладнокровно заколет тебя – так поступают халдеи с врагами.

– Твои страхи преувеличены, – засмеялся Устига, – и я готов поставить половину Персидского царства против деревни Золотых Колосьев, что мне удастся найти общий язык с Нанаи честно и открыто. Этой ночью, когда она будет вынуждена остаться в нашем лагере, я сделаю первую попытку. Ты можешь убедиться в этом, если придешь сегодня ночевать к нам.

– Мне придется поручить ее твоим заботам, князь, потому что этой ночью под покровом темноты к нам придет верховный вавилонский судья и наш наставник Идин-Амуррум.