– Я посвящена Энлилю, творцу мира, – возразила она.
– Творец и властелин мира – Мардук, – поправил ее жрец. – Мардук – владыка земли и неба, а не Энлиль.
– Нас взял под свою защиту Энлиль, вечный и всемогущий.
– Мардук вечен и всемогущ.
– Мы все здесь верим в Энлиля, потому что мы потомки славных шумеров, – гордо выпрямилась она. – Шумеры первыми заселили страну между священными реками Евфратом и Тигром. Энлиль был их богом, поэтому ему принадлежит верховенство среди богов.
– Говорит, будто ученая, – ухмыльнулся один из жрецов.
Другой поддержал его:
– Что может знать деревенская девка об истории Вавилонии, брат мой? Сдается мне, что только для отвода глаз она берет с собой овец, на самом же деле она мутит народ против Эсагилы! Это бунтовщица. – И, не дав ей опомниться, он повернулся к солдатам: – Приступайте к своим обязанностям!
Звякнула сталь оружия, сверкнули клинки.
Тут она выхватила кинжал со словами:
– Я поражу каждого, кто приблизится ко мне. Да укрепит мои силы Энлиль!
Старший саном жрец с обнаженным мечом приказал солдатам схватить ее.
– Памятью безвинно преданного смерти, памятью дяди моего Синиба клянусь, – предостерегающе воскликнула она, – не останется в живых тот, кто прикоснется ко мне.
– Безвинно преданного смерти, говоришь? – прошипел жрец и поднял меч на Нанаи, чтобы кровью смыть оскорбление, нанесенное чести служителей божественного Мардука. – Да как ты смеешь судить дела Эсагилы? Синиба приговорила к смерти верховная коллегия Храмового города! Кто дерзает бросить тень на святых посредников бога, тот заслуживает смерти. Кто в ущерб Мардуку возвеличивает других богов, тому дорога в царство теней.
Обнажил меч и второй жрец. Опережая первого, он бросился к Нанаи.
– В последний раз скажи, – закричал он, – кто творит неправедный суд и какой из богов выше – Мардук или Энлиль?
– Что вам от меня надо? – защищалась она. Она понимала, что погибла, что ничто уже не спасет ее, и, не сдержавшись, выкрикнула в отчаянии: – Неужели мало Мардуку крови? – Но по-прежнему твердо сжимала она в руке кинжал, готовая пустить его в ход, хотя никто не учил ее обращаться с оружием. Покойный дядя Синиб следил за тем, чтобы она обучилась письму и искусствам, знакомить же ее с оружием он полагал излишним. Пока Синиб был жив, он всегда мог ее защитить. Но он умер, и ей понадобилось именно умение владеть оружием.
Когда жрец замахнулся на девушку, она предостерегающе занесла кинжал. Но жрец ловким ударом ранил ее в плечо. Он не собирался ее убивать – ведь она должна была стать служительницей Мардука.
Из плеча Нанаи брызнула кровь. От сильной боли она едва не потеряла сознание и уже не могла защищаться. Рука Нанаи безвольно поникла, и второй жрец вышиб из ее ослабевших пальцев кинжал.
– Будь свидетелем, священный Энлиль, – прошептала она и в отчаянии упала на колени.
Теперь она беззащитна, отдана на растерзание солдатам Эсагилы, как голубь коршунам!
– Связать! – приказал жрец.
Солдаты распустили моток веревки.
Но тут раздался свист стрелы, которая пронзила горло служителя Мардука, приготовившегося связать беспомощную девушку.
Жрец упал мертвым – очевидно, наконечник стрелы был пропитан быстродействующим ядом. Таким оружием пользовались только персидские воины, да и то лишь когда не было другого выхода.
Солдаты бросились к убитому, но тут просвистела новая стрела, а за ней еще и еще. Стрелять могли только из Оливковой рощи, но там никого не было видно. Ни с берега канала, ни со стороны Евфрата стрела сюда не долетела бы. По всей видимости, лучники таились в густых кронах деревьев.
Размышлять было некогда. Стрелы продолжали лететь со свистом, стремительно и беспощадно. Жрецам пришлось отступить под защиту пальмовой рощи. Одни старались оттащить тело мертвого жреца, другие пробовали унести Нанаи. Им не удалось ни то ни другое. Стрелы густо падали на пытавшихся подойти к Нанаи, и одна из стрел даже задела ее в раненое плечо.
Она вскрикнула и потеряла сознание.
Первым пустился наутек жрец. Вавилонские воины Мардука не отличались доблестью и отвагой и побежали следом за ним под прикрытие пальмовой рощи. Оттуда они поспешили в Вавилон, чтобы тотчас известить верховного жреца о случившемся и требовать наказания преступников, если их удастся отыскать; если же они скроются, то в назидание покарать всю деревню Золотых Колосьев. В их докладе происшествие выглядело как бунт всей деревни – тем большего наказания заслуживали ее жители.
Правда, Эсагиле ничего не удалось расследовать, и потому верховная коллегия Храмового города постановила увеличить и без того невыносимые поборы.
После бегства храмовников на опушку Оливковой рощи вышел высокий, статный человек в одежде персидского торговца. В руках он держал лук, к поясу был прицеплен колчан со стрелами.
У него было смуглое лицо. Выразительный взгляд темных глаз и высокий лоб, на который падали волнистые черные волосы, свидетельствовали о незаурядном уме и мужестве. Коротко подстриженная бородка в легких завитках придавала ему еще более мужественный и благородный вид.
Это был персидский князь Устига, возглавлявший тайную службу Кира в Вавилонии.
Его главный стан размещался в пещерах Оливковой рощи, неподалеку стоял недостроенный дом Синиба. Дом сообщался с пещерами, но вход в подземное убежище был известен лишь Гамаданам. Двоюродный брат Нанаи Сурма подружился с персидскими лазутчиками и показал им это укрытие. Сурма не был прямым потомком Гамаданов, его мать приходилась сестрой матери Нанаи. Подобно многим халдеям, он страстно ратовал за новые порядки, которые собирался ввести могущественный Кир. Кир освободит народ от рабства, даст ему права, даст хлеб – не уставали повторять посланцы Кира. Этими красивыми посулами они легко привлекли на свою сторону бедствующих крестьян, особенно в северной части страны, где земля была менее плодородной. Народ действительно мечтал высвободиться из кабалы знати, жрецов, алчных ростовщиков и управляющих царскими имениями. Довольно было искры, чтоб взметнулись языки ненависти, словно пламя над подожженным стогом соломы. А персидские смутьяны, надевшие личину торговцев, заверяли, что цель походов Кира, в отличие от войн других повелителей, не господство над миром, а восстановление попранной правды и справедливости. Если другие завоеватели проливали кровь ради обогащения, то Кир, мол, хочет скрепить пролитой персидской кровью вечный мир. Другие домогались права властвовать над более слабыми народами, Кир же хочет взять под защиту слабых перед сильными, Кир не питает ненависти к другим народам и мечтает спасти всех, установив вечный мир.
Эти планы воодушевляли и Устигу, преданного приверженца Кира и ревностного глашатая его идей. Он обладал даром красноречия и мог, как о нем говорили, даже камень пробудить к жизни. В такие минуты взгляд его сияющих глаз воспламенял массы людей. Он повсюду без труда добивался успеха.
Поручив ему наладить сбор сведений о противнике в Вавилонии, Кир не мог сделать лучшего выбора. Князь Устига настроил всю страну против властителей. Простой люд Вавилонии с нетерпением ждал Кира как своего избавителя. В нем видел он поборника справедливости, его называл огненной птицей севера. Втайне ему поклонялись как новому богу. На него особенно уповали порабощенные народы, в первую очередь евреи, уведенные Навуходоносором в плен. Часть из них была поселена в еврейском квартале Вавилона, остальные – у канала Хебар.
Они верили в Кира – освободителя из-под вавилонского ярма. Устиге, отличавшемуся неутомимостью духа, удалось зажечь страждущие сердца, прежде чем спохватились в Вавилоне. На всех страдальцев производила большое впечатление повесть о трудной жизни самого Кира. Устига научил своих сподвижников рассказывать эту историю столь волнующе, что уже месяц спустя каждый житель Вавилонии знал ее наизусть. Персидские лазутчики не уставали твердить, что только тот поймет страждущих, кто сам страдал, и только тот восстанет против несправедливости, кто испытал ее на себе. Эти слова находили отклик в душах людей. Устига понимал, что голодному нужно дать хлеба, жаждущему – воды, томящегося в путах избавить от веревок, а истязаемого – от карающего бича. Все это он обещал именем Кира, которого сама жизнь назначила сокрушать прогнившие государства и заводить в них новые порядки.
