***

Потянулись тягостные дни лечения. Андрею сделали операцию, попытались вырезать опухоль, после чего каждые несколько недель он приезжал в онкоцентр и ложился на очередную химиотерапию. Вскоре его состояние резко ухудшилось – сказывалась простуда, подхваченная после падения на перроне в ожидании электрички. После этого случая, выкупив место в больничной гостинице для мужа, я решила навещать его сама.

Денег катастрофически не хватало. Бесчисленные рекомендации столичных врачей сыпались на нас как из рога изобилия, превращая нашу мечту «о домике у моря» только в мечту, затягивая нас в финансовую воронку все сильней и сильней.

Жизнь закрутила меня между перронами по маршруту «Москва – Ярославль» с трехминутной остановкой в Ростове Великом.

Часто, запрыгнув в последний ночной вагон, я смотрела, как за окном мелькают уже знакомые села, деревни. Огни в их домах говорили о том, что домашние собрались за столом и сейчас будут пить чай, ужинать и делиться друг с другом событиями прошедшего дня.

– Ты чаем не беременна? Работаешь в Москве? Часто вижу тебя ночными рейсами, – проводница выглянула из своего купе. – Иди ко мне, сядь, тут не уступят, не надейся. Народ очень «образованный» пошел, особенно в метро, уткнутся в книгу – и вроде как и в ладах с совестью.

Пока я соображала, от какого такого чаю я беременна, меня любезно усадили и укутали в одеяло в купе для проводников. В руках оказалась чашка с ароматным чаем.

– Ты пей-пей, согревайся, осень ноне совсем негодная, а вот чай – это все, заваривай, заваривай. Заваривай себя вкрутую.

Чашка приятно обжигала руки. В котле старенького вагона потрескивали лучины34, и аромат древесины смешивался с запахом осеннего уходящего дня.

Слушая рассказы проводницы, я вспомнила деревню, «бабушкино утро»35 на летней кухне: варенье в вазочке, блины и важный самовар на столе. Дед всегда пил чай из самовара и, кряхтя над блюдечком, приговаривал: «Эх, Надяка, вот это жизнь!»

Эта маленькая чайная церемония деда, его отношение к чаепитию навсегда оставили во мне уверенность, что при любых обстоятельствах надо заварить чай и себя покрепче…

***

Москва, декабрь, 1996 год

– Ну что, декабристка, так и будешь сидеть на ступенях? – спросил седовласый заведующий отделением. – Я тебе вот что скажу, детка: эту битву ты проиграешь. Подумай о себе, о ребенке. Есть хочешь? Я попросил медсестер, они оставили тебе обед, твой отказывается, мол, тошнит – а сам, наверное, тебе оставляет?

– Спасибо, меня тоже тошнит, – ответила я.

– Ну, ну! Бывает! В этой жизни все бывает, сейчас твоя задача у тебя под сердцем, думай об этом. Скоро Новый год, отметьте его в семье, есть ли еще кто у вас? Негоже на лестнице просиживать и спать в клизменной, ему это не помогает, подумай!

Сказав это, он зашел в вестибюль больницы и сразу стал окружен многочисленными страждущими родственниками больных.

Сделанные Андрею химиотерапии не принесли результата. Он получил направление в научный центр рентгенорадиологии, где ему предложили пройти еще один курс химиотерапии и облучений. К сожалению, эта квота не предусматривала постоянного наблюдения в стационаре, и мы вынуждены были оплачивать койко-место в общей палате.

Экономя на питании и услугах медперсонала, я каждое утро приезжала в Москву и уезжала поздно вечером, привозя судочки с домашней едой не только лежавшему в палате мужу, но и оставшимся без попечения родственников пациентам отделения. Я убиралась в палате, где лежал мой муж, и в соседней, с послеоперационными пациентами, экономя на еженедельных сборах за санитарные услуги и получая возможность остаться ночевать в процедурном кабинете с жизнеутверждающим названием «клизменная».

«Есть ли еще кто у вас?» – эти слова доктора крутились в моей голове, но я не находила ответа на, казалось бы, житейский вопрос. Окончательно устав от вагонной жизни и изматывающего токсикоза,

я осмелилась позвонить отцу, прося даже не о восстановлении меня в правах на квартиру36, а просто хотя бы о временной помощи. Без прописки, с полисом другого города в те времена было сложно попасть на бесплатный прием и практически невозможно встать на учет.

– Мне нужна прописка и возможность пожить в квартире пару месяцев. Я совсем не вижу ребенка, и ты скоро станешь дедом второй раз.

В трубке слышалось молчаливое сопение. Потом отец сказал:

– Это твоя проблема, ты выбрала – ты и расхлебывай. Его родители помочь не могут? Да и квартиранты там у меня, как я людей выставлю на улицу?

Не успела я промямлить, что квартира сдается с момента моего рождения, как на том конце повесили трубку.

***

Москва, январь, 1997 год

Андрей плохо себя чувствовал. Повторное удаление быстро появившейся на том же месте стопы опухоли и последующие за ней несколько ударных терапий вконец ослабили его здоровье. Эти события заставили меня ночевать в московском центре рентгенорадиологии последние две недели.

Пробегая в очередной раз с выделенными подушками кислорода для его соседа по палате, я увидела идущего мне навстречу по коридору больницы свекра. Он приехал один: свекровь не любила Москву и метро, вот Сочи – это да, спокойно сел и доехал куда нужно. Маленький, хороший городок, посещать его любо-дорого: дочь старшую навестить, внука понянчить, здоровье поправить – сердце стало шалить в последнее время, как узнала о диагнозе сына.

– Не переживай, Карина отпросилась к соседской подружке, назад вернусь аккурат до вечера, – произнес свекр, подходя ближе ко мне.

Андрей очень обрадовался появлению в палате отца.

Они некоторое время обменивались какими-то дежурными фразами, отец с отсутствующим взглядом спрашивал, какие назначения делает врач, скоро ли выпишут, но в воздухе с каждой минутой нарастала какая-то неловкость.

Понимая, что разговор не задался и паузы становятся все длиннее, я решила оставить их наедине и прогуляться.

Больничное здание на улице Профсоюзной располагалось недалеко от одноименной станции метро, на которой жила двоюродная бабушка и где прошло мое каникулярное детство. Навещая Андрея, я частенько выходила на этой станции, не доезжая до больницы, спускалась во двор дома, садилась на скамеечку возле подъезда и смотрела на ее окно, которое сейчас закрывали чужие шторы.

***

На подоконнике у бабушки росло огромное каланхоэ. Казалось, оно занимало не только подоконник, но и все пространство маленькой квартиры. Над стоящей в небольшой нише кроватью висел портрет мужа, с которым она была в браке три месяца, перед отправкой его на фронт. Почетное место у стены занимал старинный буфет, в верхней части серванта которого, за накрахмаленными белоснежными шторками на дверях, красовались чайные пары из ломоносовского сервиза37 со знаменитой кобальтовой каймой и пузатый заварник с неизменной спутницей всех чайных церемоний в этом доме – хрустальной вазочкой варенья из одуванчиков, любимого самодельного лакомства бабушки с послевоенных времен. В нижней нише буфета, на кружевной салфетке – негаснущая свеча в лампадке у старинной иконы. Небольшой топчан с расшитыми ею же подушечками. Все эти вещи занимали двадцатипятиметровое пространство общей площади, доставшееся бабушке за трудовые заслуги строителя метрополитена.

Всю свою оставшуюся жизнь она ждала, что пропавший в первые дни войны муж позвонит в дверь, и категорически не соглашалась менять адрес проживания, несмотря на поступающие от государства предложения по увеличению жилплощади. Да и зачем? И так хватало места для любимого цветка в горшке да небольшого круглого стола, собирающего путешествующих родственников между перевалочным расписанием поездов с московских вокзалов.