Академик А. Ю. Ишлинский рассказывает о том, как создатели одного из

приборов космической ориентации столкнулись с явлением «спекания» в вакууме

зубчатых колес, что, естественно, влекло за собой отказ — поначалу

необъяснимый — этого прибора.

Выходит, не всякой технике так уж хорошо в космосе, и возникавшие на сей

счет сомнения нельзя сказать, чтобы были полностью высосаны из пальца. Но, расширяясь наподобие снежного кома, сомнения стали затрагивать и такие

механизмы, которые до того были, как жена Цезаря, вне подозрений.

Дело дошло до того, что начались — правда, преимущественно среди

специалистов нетехнического профиля — споры о том, будут ли работать в

космосе часы. Обыкновенные пружинные часы! А это, между прочим, дело

весьма существенное: часовой механизм может найти применение во многих

элементах конструкции космического корабля и его оборудования.

Доктор Абрам Моисеевич Генин — по профессии авиационный медик, в силу

чего и занимался в те годы преимущественно существами живыми: начиная от

мушек дрозофил и кончая космонавтами. Вопрос о том, будут или не будут

работать часовые механизмы в невесомости, его, как говорится, прямо по службе

ни в малейшей степени не касался.

Но тем не менее, когда корабль-спутник облетел по космической орбите

земной шар, благополучно приземлился и из его кабины была извлечена

оказавшаяся в добром здравии Чернушка, на ней были обнаружены. . часы.

Обыкновенные наручные часы мар-

275

ки «Победа» с потертым кожаным ремешком, на скорую руку приметанные к

собачьей попонке.

Установление личности хозяина этих контрабандных часов ни малейшей

трудности не составило, привлекать к расследованию Шерлока Холмса оснований

не было: на задней часовой крышке невооруженным глазом легко читалась четко

выгравированная дарственная надпись. Часы принадлежали Генину.

Проехав незаконным образом 9 марта 1961 года вокруг нашей планеты и

пробыв более часа в невесомости, они продолжали бодро тикать — ничуть не

хуже, чем до своего экзотического путешествия.

Для чего предпринял Генин такой самодеятельный эксперимент?

Прогрессивная общественность космодрома усмотрела причину этого в том, что

доктору очень уж набили оскомину бесконечные дискуссии на тему о

работоспособности часов и вообще всякой техники в невесомости.

Через несколько лет, когда я напомнил Генину об этой истории, он сказал: «Я

просто хотел от них избавиться. Они мне надоели.. »

Но по свежим следам на доктора крепко навалились за «самовольное

внесение изменений в установленный комплект бортового оборудования», что

считалось (и, в общем, считалось справедливо) криминалом достаточно

серьезным.

Однако чувствовалось, что ругали его тогда в основном с позиций

официальных, больше для порядка. А в частном разговоре Королев сказал:

— Вот так и надо ставить эксперимент: прямо брать быка за рога. — Хотя, конечно, понимал, что особенно большого смысла в постановке такого

эксперимента не было — уже по одному тому, что работа пружинных

механизмов в невесомости сомнений у технических специалистов, как было

сказано, не вызывала.

. .Когда же со времени описываемых событий прошло более десятка лет, выяснилось — в порядке явки нарушителя закона с повинной, — что хотя

владельцем знаменитых часов был действительно А. М. Генин, но отправила их в

космическое путешествие, собственноручно подшив к попоне Чернушки, врач

Адиля Ровгатовна Котовская — человек, тоже очень много сделавший для

становления нашей космической биологии и медицины, участник подготовки

первых космонав-

276

тов, доктор медицинских наук. Когда предпринятый подпольно эксперимент

приобрел незапланированно широкую огласку, пойманный с поличным Генин

галантно взял грех на себя, тем более, что если не единоличным ответчиком, то

уж соучастником преступления так или иначе в любом случае оставался —- часы-то свои он для этого дела дал.

Так что единственный корректив к рассказанной истории, который следует

внести, состоит в том, что одобрительное резюме Королева: «Вот так и надо

ставить эксперимент: прямо брать быка за рога», — заслужил не один, а сразу два

человека — Абрам Моисеевич Генин и Адиля Ровгатовна Котовская.

Королев был всегда очень занят: чересчур уж много дел оказывалось так или

иначе завязанными через него. В этом отношении его образ жизни мало

отличался от образа жизни большинства других известных мне руководителей

конструкторских бюро, исследовательских институтов и прочих учреждений

подобного рода.

Немудрено, что пробиться к нему было непросто. Особенно трудно бывало

поговорить с ним в Москве; на космодроме круг возможных собеседников резко

сужался, это несколько облегчало дело, но тоже нельзя сказать, чтобы в очень

сильной степени: сама работа на космодроме диктовала предельно уплотненный,

буквально почасовой график, в котором найти «окно» удавалось редко.

Но если уж он кого-то принимал, то — и здесь начиналось индивидуально

присущее его стилю работы — разговаривал с вошедшим в его кабинет спокойно, обстоятельно, неторопливо — так, будто вообще нет у него больше никаких дел и

забот, кроме этого разговора. Разговаривал ровно столько, сколько было нужно.

Иногда это затягивалось на часы, иногда сводилось к нескольким предельно

четким, до последнего слова продуманным фразам. Но никогда разговор не

комкался.

Осенью 60-го года, в ходе подготовки первой группы космонавтов, у меня

возникло несколько вопросов, требовавших вмешательства Королева, и я

отправился к нему.

Дверь из секретариата Главного конструктора вела в огромный кабинет с

большим столом и стульями

277

для доброй сотни участников разного рода совещаний и заседаний, столиками для

секретарей или стенографисток и официальными портретами. Когда СП хотел

выразить свое особо дружественное отношение к посетителю, то встречал его у

дверей в секретариат и вел через весь этот длинный зал к маленькой — на первый

взгляд почти незаметной — двери в дальнем его конце. За этой дверью находился

рабочий кабинет — тесная комнатушка, в которой письменный стол, телефонный

«комбайн», два кресла, диван и книжный шкаф стояли так плотно, что

пробираться между ними приходилось по траектории достаточно извилистой.

Войдя в этот кабинет и понимая, как дорого время его хозяина, я после первых же

слов взаимных приветствий (так получилось, что мы до этой встречи не виделись

добрых полтора десятка лет) сказал:

— Сергей Павлович, я вас задержу минут на пятнадцать.

— Нет, — ответил СП. — Раз уж я выбрал время поговорить с вами, давайте

не торопиться. Побеседуем столько, сколько потребуется.

И, взяв телефонную трубку, сказал секретарю:

— Я занят.

Обращаясь к Королеву, я, конечно, отдавал себе отчет в том, насколько

малую долю того, что держит в своих руках он, составляют возникшие у меня

проблемы.

Но такая у него была манера разговора, что у его собеседника начинало

возникать ощущение, будто нет на свете дела важнее того, которым он —

собеседник Королева — в данный момент занимается. И что сам СП в этом

твердо убежден. . Впрочем, он, насколько я понимаю, действительно был

убежден в том, что самое большое дело слагается из множества малых, каждым

из которых необходимо заниматься увлеченно, всерьез, с полной самоотдачей.

Интересное совпадение, может быть, не такое уж случайное. Известный

полярник, участник первой зимовки на дрейфующей льдине, в дальнейшем

видный ученый, академик Е. К. Федоров вспоминал, что академик И. В. Курчатов

«никогда никого не подавлял своим огромным авторитетом. Он умел