Варя, как хорошо, что ты пришла ко мне сейчас... Но ведь ты до утра должна была дежурить? И где ты набрала столько цветов? Сейчас же осень... Эти цветы мне? Не плачь. Варя, ты такая красивая, когда ты смеешься... Спасибо тебе за цветы, Варя, я никогда не видел ромашек в ноябре... Ты все можешь, Варя... Разыщи нашего найденыша, Варя... Как не помнишь? Ты сдала его в роддом имени Грауэрмана, около Арбатской площади. Там есть на него документы. Жеглов тебе поможет. Варя... Не бойся, моя родная, он не заберет цветы - они ведь для меня... Он спасет меня в подвале, и мы отдадим ему ромашки... Он спасет... Варя, он спасет... Куда же ты, Варя? Не уходи, Варя... Не уходи... Мне одному очень страшно... Варя!.. Варя!.. А-а-а!..
Я открыл глаза, и увидел над собой черное лицо Левченко, и снова смежил веки в надежде, что все еще длится сон, надо подождать миг, открыть опять глаза - и наваждение исчезнет.
- Вставай, Шарапов, пора,- глуховато сказал Левченко своим вязким голосом.
Комната была залита серым рассветным сумраком, и в этом утре было предчувствие какой-то еще не ведомой мне перемены. Я встал, подошел к окну и увидел, что за ночь все укрылось снегом. На грязную, истерзанную осенними дождями землю пал снег - толстый, тяжелый, как мороженое.
- Что, Шарапов, окропим его сегодня красненьким? - спросил у меня за спиной Левченко.
- Посмотрим, как доведется...
В уборную меня уже конвоировал Чугунная Рожа, и с этого момента он не отходил от меня ни на шаг, В большой комнате внизу сидел на своем месте горбун, его мучнистое лицо за ночь стало отечным, серым. Но он пошучивал, бодрился, покрикивал на бандитов, меня спросил, заливаясь своим белым страшным смехом:
- Ну как, не передумал за ночь? А то мы тебе по утряночке живо сообразим козью морду...
- Допрежь, чем обещаться, я думаю. Коли будет мне сберкнижка, пойду, все, что скажешь, сделаю...
На завтрак ели вареное мясо, яичницу на две дюжины яиц со смальцем, пили чай.
Глупая мысль промелькнула: хоть наемся по-людски напоследок... Ани не было - то ли спала еще, то ли ночью уехала. Да она интересовала меня совсем мало - куда она денется? А кроме Промокашки, все были в сборе. Опохмелиться горбун разрешил всем одним стаканом.
- Бог даст, вернемся с добром - тогда возрадуемся,- сказал он.- А на деле ум должен быть светел и рука точна...
Полдевятого явился Промокашка и протянул горбуну серую книжечку, хрустко-новую, с гербом на обложке.
- На обычный или на срочный вклад положил? - СПрОСИЛ Я.
- На обычный,- сказал горбун, листая сберкнижку.
- Это жаль, на срочном за год еще один процент вырастает...
- Ты проживи сначала этот год,- сказал горбун и бросил мне книжку через стол так, что она проскользила по столешнице и упала на пол, и видел я, что сделал он это нарочно - заставить меня нагнуться еще раз, снова поклониться себе. Ничего!
Поклонимся. Поднял с пола, перелистнул - все чин чинарем: Сидоренко Владимир Иванович... двадцать пять тысяч..."
- Спасибочки вам, папаша.- Спрятал книжечку в карман и сел допивать чай. И во всем этом чаептии и бестолковой утренней суете, в ожидании и в неизвестности уже витал потихоньку сладковатый тошнотворный запах смерти...
В начале десятого горбун слез со своего высокого стульчика и скомандовал собираться. Лошак подавал ему тулупчик, он неспешно заматывал шею длинным шерстяным шарфом, рыжий лисий малахай натягивал, продевал длинные обезьяньи руки в романовский теплый тулупчик, а Лошак терпеливо стоял за его спиной, как лакей.
Холуи! Противные холуи!
Нацепил малокопеечку и пальтишко Промокашка, влез в реглан убийца Тягунов, накинул на плечи ватник Чугунная Рожа, подпоясал ремнем шинель Левченко. У стены неподвижно стояла бабка Клаша и буравила меня глазом. Но молчала.
- Ну, молодцы, родимые, с богом? - сказал-спросил горбун.- Присядем на дорожку, за удачей двинулись мы... И снег нам сподручен - коли там мусора были, то на пустыре они наследили обязательно...
Все присели, а горбун сказал:
- Верю я, будет нам удача - по святому делу пошли, друга из беды вызволять.
Я подумал, что он гораздо охотнее отработал бы друга своего, как кролика вчера, кабы не боялся, что он их завтра всех сдаст до единого...
Горбун встал, подошел к Клаше, бабке-вурдалачке, обнял ее, и троекратно расцеловались они.
- Жди, мать, вернемся с удачей...
Ах вы, тараканы! Упыри проклятые! Кровью чужой усосались, гнездовье на чужом горе выстроили, на слезах людских...
Да ты, бабка Клаша, не на меня смотри, а на своего распрекрасного горбуна!
Последний раз вы, сволочи, видитесь! Навсегда, навсегда, навсегда! Конец вашей паучьей семейке наступил! Не вернется паук, не вернется...
- Стерегись его, Карпуша,- сказала бабка-вурдалачка и показала на меня в упор пальцем. А я ей поклонился и сказал:
- Готовь, бабка Клаша, выпивку-закуску, пировать к тебе приеду...
- Пропади ты пропадом!- громко, с ненавистью шепнула она и отвернулась.
Горбун толкнул меня легонько в спину:
- Хватит языком трясти. Пошли...
На улице был сладкий снежный запах, белизна и тишина. Во дворе за двухметровым заплотом стоял уже прогретый хлебный фургон, горбун уселся с Лошаком в кабину, а мы попрыгали в железный ящик кузова. Заурчал мотор, затряслась под ногами выхлопная труба, грузовик медленно тронулся, перевалил через бугор у ворот и выкатил на улицу. И поехали мы...
Тягунов, Левченко и я уселись на пустых ящиках, а Чугунная Рожа и Промокашка сняли с борта длинную доску, и под ней открылись продольные щели - как амбразуры. В фургоне стало светлее, и через щели мне были видны мелькающие дома, трамвай, влетела и сразу же исчезла пожарная каланча. Мы ехали из района Черкизова в сторону Стромынки...
Ужасно хотелось курить. В кармане я нащупал кисет, который мне дал вчера Копырин: "Защемит коли - потяни, легче на душе станет..." Сильно трясло на ухабах заледеневшей мостовой или руки у меня так сильно тряслись, но свернуть цигарку никак не удавалось - все время табак просыпался. Левченко долго смотрел на меня, потом взял у меня из рук кисет и очень ловко, быстро свернул самокрутку, оставил краешек бумажки - самому зализать,- и протянул мне. Чиркнул, прикурил, затянулся горьким дымом, ударило мягко, дурманяще в голову, оперся я спиной о холодный борт и закрыл глаза.
