Постепенно стихотворение начало выписываться. Правда, я забросил все остальные занятия и ухитрился получить за неделю две двойки по математике, но утешал себя тем, что, когда стихотворение будет окончено, я их исправлю.
Наконец стих был готов. Он назывался «Алые флаги». Я не хочу приводить его здесь. Мне стыдно. Потому что сейчас я понимаю, что это было не настоящее стихотворение, а «как бы стихотворение». Но в то время я думал, что лучше о празднике никто ничего не писал.
Я перекатал «Алые флаги» на плотный лист бумаги самым лучшим почерком, на какой был способен, и принёс в школьную редколлегию.
— Вот. Для праздничного номера, — сказал я главному редактору, десятикласснику Мише, выкладывая перед ним лист.
Миша стоя прочитал стихотворение.
— Н… недурственно, — сказал он, взглядывая на меня сверху вниз. — Сам?
— А ты думал? — ответил я, взглядывая на него снизу вверх.
— Молодец! — сказал он и похлопал меня по плечу. — Этим стихотворением мы откроем номер.
Всё!
Из пионерской комнаты я вышел солидно, не торопясь, как подобает признанному поэту. Но в коридоре не удержался и несколько раз подпрыгнул на одной ножке. Да! Скоро вся школа узнает, кто я такой!
Наконец он настал, тот день, когда вывесили праздничную газету. Как только она появилась на стене, я стал прохаживаться вдоль неё по коридору, напустив на себя отрешённый поэтический вид.
Подходили к газете ребята, читали стихотворение, читали заметки, смеялись над карикатурами, но ни один из них не обратил внимания на меня, хотя под «Алыми флагами» было крупно написано: «Николай Внуков, 6 «а» класс».
Только Валерия Попова, самая драчливая наша девчонка, прочитав «Алые флаги», обернулась ко мне и сказала:
— А ты, Внуков, оказывается, стихи пишешь? Вот не знала!
Смерила меня с ног до головы прищуренными глазами, усмехнулась и пошла по своим делам.
А на большой перемене какой-то десятиклассник просто отпихнул меня от газеты:
— Брысь! Ты чего тут под ногами путаешься!
Я ушёл в пустой класс, сел на заднюю парту и задумался. Горько мне было. Почему плохим можно прославиться сразу, в один миг, а тут такое стихотворение — и тебе ещё говорят «брысь!». Две двойки из-за него получил и — ничего! Никто даже пальцем на меня не показал и не сказал:
— Вот этот и есть поэт!
Почему? Ну почему?
И вдруг до меня дошло.
Знают-то меня только мальчишки и девчонки нашего класса! Из других классов если знают меня в лицо, то не знают фамилии, если слышали мою фамилию, то не знают в лицо. Вот в чём разгадка!
Славу начали приносить мне девочки.
В то время у каждой был заветный альбом. Они выписывали в свои альбомы полюбившиеся стихи, слова песен, клеили какие-то картинки, вырезанные из журналов, писали друг другу посвящения и пожелания. Альбомы оформлялись очень красиво — каждая девчонка старалась перещеголять подругу.
И вот с таким альбомом однажды подошла ко мне Валерка Попова.
— Слушай, Внуков, ты должен написать мне посвящение. В стихах. Знаешь, чтобы было такое… на всю жизнь. Напишешь?
— Давай, — сказал я, протягивая руку за альбомом.
— Не цапай, — сказала Попова, открывая альбом где-то посредине. — Ты будешь писать сейчас и вот на этой странице.
Я понял: она не хотела, чтобы я заглянул в начало альбома.
— Ты что, так и будешь держать альбом?
— Так и буду, — сказала она. — А ты пиши.
— Я не могу так, сразу. Мне нужно подумать.
— Думай и побыстрее — перемена кончается.
Я подумал минуты две и начал писать.
Строчки, которые вышли из-под пера, привели меня в ужас. Это были не стихи, а какая-то неловко рифмованная проза. Слова не хотели соединяться друг с другом, не лезли в строфу, и даже смысл того, что я писал, оказался не таким, каким я котел.
Я с опаской посмотрел на Валерию и прикрыл то, что написал рукой.
— Уже? — спросила она.
— Валера, давай этот лист вырвем, я напишу на другом.
— А ну покажи!
Она выдернула из-под моей руки альбом, пробежала глазами то, что я написал, и лицо её стало злым.
— Дурак ты, Внуков, а никакой не поэт!
Я остался в классе один. В голове звенело от увесистого удара по макушке альбомом.
Таким был мой первый в жизни гонорар…
Скоро я поссорился почти со всеми девчонками в классе, потому что каждой испортил в альбоме по листу.
Они считали, что я порчу нарочно, что не хочу писать им из гордости, что задрал нос. А у меня, честное слово, ничего путного не получалось даже тогда, когда я думал над стихотворением два или три часа. Не знаю почему. Вероятно, я кончился как поэт на первом же стихотворении.
Да что девчонки! С моим Орькой тоже начало твориться что-то неладное. Раньше мы сидели за партой вполоборота друг к другу и большую часть урока разговаривали шёпотом. Теперь Орька повернулся спиной ко мне. На коленях у него лежала тетрадь, и он что-то старательно в ней царапал. Кроме того, он стал каким-то рассеянным и на мои вопросы иногда отвечал невпопад.
Несколько раз я пытался заглянуть в тетрадь: что он там пишет? Но он отбивал меня локтем:
— Подожди. Не мешай!
Мы учились вместе с первого класса. И Орькин характер я знал, как свой собственный. Я знал, что он выдержит от силы дня три-четыре, а потом всё откроет. И я запасся терпением.
Действительно, через несколько дней Орька вдруг повернулся ко мне и сказал:
— Ты знаешь, что я пишу?
— Ты же не говорил и не давал посмотреть.
— Так вот, — сказал Орька, — я пишу роман о нашем классе. И о тебе тоже.
Я даже задохнулся от неожиданности. Роман! Я-то думал, что, завидуя мне, он тоже стал писать стихи. А тут целый роман! Да, это не то что стихотворение «Алые флаги», двадцать четыре строки. Это целая книжка. Вот тебе и Кириллов, Орион Петрович! Книжка о нашем классе!..
— Орька, дай посмотреть!
— Постой, вот допишу до конца…
Я ждал, изнывая от нетерпения.
На каком-то уроке он наконец закончил и сунул тетрадку мне. То, что я прочитал, было слабо. Совсем не похоже, например, на «Старую крепость» Беляева или на «Слепого гостя» Воеводина, напечатанного в газете «Колхозные ребята». Ну чего таинственного могло быть, например, в Витьке Монастырском, или в той же Валерке Поповой, или в Таньке Крапивиной, которая всегда стояла у доски как последний олух, сжав свои красивые губы бантиком? Ну обо мне ещё кое-что можно было написать. Или о Миронове — дрался он здорово… А о других?
Я кончил читать и поднял глаза на Орьку.
— Это ещё первая глава, — сказал он. — Дальше будет интереснее.
— Это чушь, — сказал я. — Это не роман, а самая настоящая чушь.
— Почему? — взвился Орька.
— Ну что можно написать вот об этих? — я обвёл рукой класс. — Что это за люди? Неинтересные люди. Никаких выдумок, никаких приключений, и вообще…
— Дай сюда, — сказал Орька, отбирая у меня тетрадь. — Сам ты серый и ничего не понимаешь. Зря показал…
— Орька, не обижайся… Ну какой может быть роман о нашем классе? Его и читать-то никто не будет. Романы пишут об интересных людях. Помнишь, например, Ваську Манджуру из «Старой крепости» или Петьку Маремуху? Вот это — герои.
— Ваську Манджуру… — повторил Орька. — Так у них в городе крепость была. И какая! А в нашем городе что? Речка — не искупнёшься нормально. Дома — глиняные мазанки…
— Дело не в речке, — сказал я.
— А в чём?
— В приключениях.
— А откуда ты возьмёшь приключения?
— Выдумать надо. Романы всегда выдумывают, чтобы было интересно. Орька, давай писать роман вместе!
— О нашем классе?
— Зачем? Мы будем писать о другом.
— О чём?
— О Томе Сойере, например.
Орька посмотрел на меня дикими глазами.
— Как так — о Томе Сойере? Ведь о Томе Сойере давно уже всё написано! Мы ещё в четвёртом классе читали и «Приключения Тома Сойера», и «Приключения Гекльберри Финна». И даже фамилию писателя я запомнил — Марк Твен.